После огня идёт снег

— Ты не пойдёшь к ней? — с недоумением повторил Торин. Он ожидал, что племянник совсем по-другому отреагирует на новость о том, что ему наконец-то разрешили жениться на Тауриэль. Кили смотрел на дядю молча, вздёрнув подбородок, и взгляд его был полон решимости, как обычно бывало, когда он был твёрдо намерен следовать своей цели. — Кили, — продолжил Торин, — И я, и твой брат полностью поддерживаем тебя в этом. Преемственность Фили уже обеспечена, — если парень боялся навлечь на них политические неприятности, ему не следовало этого опасаться. — Дело не в этом, дядя, — натянуто ответил молодой гном. Дубощит вздохнул, чувствуя мгновенную растерянность оттого, что его юный родич так упорно противился своему же собственному благополучию. — Совершенно очевидно, что без неё ты несчастен, — сказал он. И действительно пережитые страдания отразились даже на внешности Кили. Несмотря на отросшую бороду, его лицо выглядело тоньше обычного, а по тому, как свободно сидела на нём одежда, Торин заподозрил, что парень потерял в весе — для гнома это почти неслыханная болезнь. И если бы он не думал, что может помочь племяннику исцелиться, то был бы весьма обеспокоен его здоровьем. Как будто прочитав его мысли, Кили устало вздохнул и объяснил: — Дело не в том, что хорошо для меня, а в том, что хорошо для Тауриэль. Я не могу просить её стать моей женой. С таким же успехом я мог бы просить у неё разрешения разбить ей сердце. Он говорил так, как будто не мог представить себе большего горя. Ну конечно, верный Кили ещё раз с готовностью откажется от собственных желаний, если будет уверен, что на кону стоит благо тех, кого он любит. И всё-таки в этот раз Торин подозревал, что его младший наследник слишком уж щепетилен. — А ты не думал, что её сердце уже разбито? — спросил он. На лице у Кили появилось выражение глубокого отчаяния. — Я знаю, что причинил ей боль. Вот почему я не могу сделать это снова. Я не могу просить её смотреть, как я умираю. Неужели ты не понимаешь? — его голос звучал так, будто он пытался убедить в этом не только дядю, но и себя самого, — Она ещё может от этого исцелиться. Она может полюбить кого-то другого. Но как только я женюсь на ней, она будет связана со мной навсегда. Возможно, я даже стану причиной её гибели. Говорят, что эльфы могут умереть от горя. Торин слабо улыбнулся, тронутый этим проявлением искренней, настоящей любви. — Кили, я уважаю твою самоотверженность, — сказал он, — Но Тауриэль уже полюбила тебя и этим сделала свой выбор. Исходя из того, что подгорный король знал об этой храброй эльфийке, он был уверен, что она была так же мало склонна забыть о возлюбленном, как и сам Кили. — Торин, прошу тебя! — протестующе воскликнул молодой гном, — Я уже принял решение, — потом он, казалось, пришёл в себя, и его гневный взгляд смягчился, — Я глубоко благодарен тебе за то, что ты смог бы её принять. Я никогда не забуду, что ты предложил мне это. Кили поклонился. Поднявшись, он заторопился к двери, как будто не хотел давать дяде возможность разубедить себя. Торин не стал его останавливать. По своему долгому опыту он знал, что спорить с младшим племянником сейчас, когда юноша уже принял решение, было совершенно бессмысленно. Гораздо лучше было позволить парню разобраться в себе, прежде чем говорить с ним снова. И кроме того, он инстинктивно чувствовал, что сейчас Дис сможет намного легче привлечь внимание своего сына, чем он сам или кто-либо другой. Однако вспомнив, что сестра ещё ничего не знает о том, что произошло, владыка Эребора сменил королевские одеяния на более скромный и удобный наряд и вышел из своих апартаментов, чтобы её найти. ********* Когда Кили вернулся в свои покои, Фили поднял на него глаза, отчаянно желая снова увидеть радостное лицо брата, но тот выглядел ещё мрачнее обычного. — Прежде, чем ты спросишь, нет, я не пойду к ней, — сказал брюнет в ответ на молчаливый вопрос старшего брата. В первое мгновение Фили лишился дара речи и молча смотрел, как младший брат проходит мимо него. После новостей Торина он должен был бы воспрянуть духом, но хотя все объективные причины, мешавшие его надеждам, были устранены, казалось, в нём до сих пор шла какая-то внутренняя борьба. — Ки, погоди! Кили остановился у своей двери, повернулся и посмотрел на брата несчастными глазами, взглядом умоляя его не продолжать. — Ты же знаешь, что Тауриэль ждёт тебя, — сказал Фили так мягко, как только мог, чувствуя непреодолимое желание схватить братца за плечи и хорошенько встряхнуть. — Я уже сказал тебе, что больше не причиню ей вреда, — голос Кили был полон отчаяния, — Пожалуйста, не проси меня об этом. — Я лишь прошу тебя помнить о том, чего она хочет. — Не надо. — Кили, — увидев страдальческое лицо брата, Фили замолчал. Ему вдруг подумалось, что Кили должен сам преодолеть эту последнюю преграду. — Я иду спать, Фи, — брюнет открыл свою дверь и шагнул внутрь. Фили вздохнул, чувствуя мимолётное раздражение из-за недальновидности брата, пусть даже намерения его и были самыми благородными. Неужели Кили не понимал, что его упрямство нечестно по отношению к Тауриэль и её собственному безоговорочному выбору? Ведь она уже отдала ему свою любовь, и она знала, чего это будет ей стоить. Может, Кили просто боялся, что теперь, желая возвратиться к ней, он ищет только собственной выгоды? И борясь с явным, отчаянным и сильным желанием её вернуть, он, скорее всего, чувствовал, что подвергается опасности поставить свои желания выше её нужд. И всё же Фили понимал, что сила страсти, которую брат испытывал к эльфийке, в конечном итоге послужит правильной цели. В конце концов, Кили всегда отличался ясностью восприятия и был не способен долго отказываться от того, что считал правильным, особенно если этот выбор совпадал с тем, чего он и сам хотел. Поэтому, когда брат закрыл за собой дверь, Фили просто крикнул ему вслед: — Найди меня утром! Я помогу тебе собрать вещи. ********** Кили жалел о том, что сегодня у него выходной. Он предпочёл бы работать — наблюдать за тренировками, выслушивать отчёты патрульных или даже составлять расписание смен — всё, что угодно, лишь бы не думать о том, чего ему хотелось больше всего на свете. Всё, что удержало бы его от того, чтобы не бежать прямиком в Лихолесье, к Тауриэль. Но заняться ему было нечем, и поэтому он оказался здесь, в зале Серебряных фонтанов, в единственном месте, где он не мог не думать о ней, потому что они с Тауриэль часто приходили сюда вдвоём. Казалось, он был полон решимости намеренно мучить себя. Он сидел на краю центрального бассейна, подтянув колено к груди, и смотрел, как капает вода. Эта замысловато выкованная металлическая конструкция поддерживала ряд приподнятых над полом бассейнов, из которых вытекали ещё большие струи. Эти капли представлялись ему множеством слёз, распиравших его изнутри. Он не хотел давать им волю, потому что они стали бы признаком его слабости, его эгоизма из-за того, что он не мог отпустить Тауриэль. Вчера, после того, как утихли его первая дикая радость и облегчение оттого, что Ауда освободила его, Кили понял, что должен позволить Тауриэль стать свободной. Если он действительно верил в то, что однажды разобьёт ей сердце и без него ей будет лучше, тем более он не мог изменить своё мнение сейчас только потому, что ему позволили иметь её снова. Поступить так значило бы думать только о себе. И каким бы Кили ни был одиноким, он не смог бы оправдать себя, если бы решился пожертвовать истинным благом Тауриэль ради своего собственного счастья. И всё-таки грудь его болела так, словно кто-то и в самом деле пронзил его мечом. Он мрачно подумал, что, возможно, было бы лучше, если бы он умер там, на замёрзшей вершине Вороньей Высоты почти два года назад. Тогда он мог бы быть счастлив, отдав за неё свою жизнь, и никогда не узнал бы худшей боли. Кили был уверен, что смерть едва ли могла бы быть настолько мучительной, как боль от осознания того, что он сам по своей воле позволил ей ускользнуть от него, в то время как всё его существо, тело и душа, казалось, кричали о том, чтобы он пошёл к ней. Тауриэль, ты нужна мне! На какое-то мгновение он выразил все свои желания в одной этой настойчивой мысли: слова переполняли его, как будто он и впрямь выкрикивал их. И всё же он не осмеливался даже шептать, словно делая так даже в её отсутствие, он обременял бы Тауриэль своим эгоизмом. Он не хотел взваливать на неё эту ношу, даже не смотря на то, что на самом деле не мог без неё обойтись. Он опустил руку в воду, гадая, касалась ли она этих капель, что стекали сейчас по его пальцам, когда была здесь в последний раз, ведь ей всегда нравилось водить по воде ладонью. На какой-то безумный миг он вдруг подумал, каково было бы утонуть здесь, в этих водах, чтобы получить таким образом её последнюю ласку. — Что с тобой, милый? Кили вздрогнул. Подняв глаза, он обнаружил стоявшую перед ним мать. За шумом воды в суматохе собственных мыслей он не услышал, как она подошла. — Я скучаю по ней, — признался он. Дис присела рядом. — Так иди к ней. — Всё не так просто, мама. Ты же знаешь, почему я не могу. — Разве? — её голос был полон доброты, побуждая его объясниться. Мать положила руку ему на спину, её пальцы легонько ласкали его. — Разве не будет лучше, если она отпустит меня сейчас, а не потом, когда это принесёт ей намного больше боли? — спросил Кили, в тысячный раз повторяя те самые доводы, в правоте которых так пытался себя убедить, — Как я мог думать, что имею право просить её любить меня, когда ей придётся меня потерять? — добавил он резко, злясь на себя самого. — Кили, есть вещи и похуже, чем потерять того, кого любишь, — возразила Дис, и рука её, гладившая его спину, была твёрдой. Он повернулся, чтобы посмотреть на неё; слова матери не показались ему убедительными. Дис ответила на его взгляд задумчивой улыбкой. — Намного хуже было бы не любить совсем, — возразила она, — Я никогда не отказалась бы от времени, проведённого с твоим отцом, даже чтобы спасти себя от боли, которую причинила мне его потеря. Это были прекрасные годы, и в них было много хорошего. Включая тебя и твоего брата, — когда он снова посмотрел на фонтан, она склонилась и поцеловала его, — То же самое будет и с тобой. Вы с Тауриэль разделите достаточно счастья, и оно перевесит все печали. — Говорят, эльфы умирают от разбитого сердца. Я не могу так с ней поступить! Дис мягко покачала головой. — Думаю, что смерть это не самое страшное. Мы с тобой тоже умрём однажды, и это не кажется таким уж тяжким испытанием. — Да, но мы смертны, — возразил Кили, — Все смертные умирают. А она должна жить вечно. — Многие эльфы нет. — Но это не значит, что она должна умереть. Только не из-за меня! — Я не уверена, что с ней это случится. Думаю, твоя Тауриэль достаточно сильна, чтобы заставить себя жить дальше, — Дис прочесала пальцами волосы сына, смахнула с глаз непослушную прядь и заправила её ему за ухо, — Каков бы ни был твой или её жребий, ты не можешь знать о нём заранее. Эльф или гном, не имеет значения. Когда я выходила замуж за Вилли, я не представляла себе его судьбу, но всё равно не изменила бы свой выбор. Прервав свои ласки, она расплела одну из своих кос, достала заколку и, убрав с его лица волосы, заколола их сзади; этим утром он был слишком занят, чтобы причесаться как следует. — Ты не можешь делать свой выбор, основываясь на том, чего ты не знаешь, — продолжила Дис, возясь с заколкой в его волосах, — Только на том, что тебе известно. А ты знаешь, что вы любите друг друга. — Вот поэтому я не могу так с ней поступить, — ответил Кили страдальческим тоном. Ну почему дядя, Фили, а теперь и его мать чувствовали себя обязанными переубедить его? Кили пытался не думать о том, как сильно ему хотелось бы, чтобы им это удалось. — Кили, любовь моя, — она взяла сына за подбородок и повернула к себе, заставляя смотреть ей в лицо, — Не отнимай у неё право принять это решения самой. Я говорю это ради твоего блага, а также и ради Тауриэль. Если ты не пойдёшь к ней сейчас, я уверена, что когда-нибудь ты пожалеешь об этом. Кили чувствовал, как вся его решимость буквально трещит по швам. — Мама, я очень этого хочу. Больше всего на свете я желаю её найти. И я чувствую себя таким эгоистом! Дис удивлённо приподняла брови. — Потому что ты хочешь пойти к ней? Кили, просто желать чего-то — не значит быть эгоистом. Эгоистично пренебрегать волей и потребностями других. Если Тауриэль хочет быть с тобой, а у меня нет причин думать иначе, будет поистине эгоистично прятаться от неё. — Мама, я не прячусь. Это она уходит от меня, — от Дариона, который заменил Тауриэль на посту капитана патрульных Дейла, он узнал, что эльфийка собиралась покинуть Рованион. Ему оставалось только отпустить её, — Возможно, она уже ушла из Лихолесья. — Ты думаешь, что она никогда об этом не услышит, будь то при твоей жизни или после неё? И что она подумает, зная, что ты мог прийти к ней, и не пришёл? — несмотря на нежность в голосе, Дис была твёрдо намерена дождаться от сына ответа. Что подумает Тауриэль? Сосредоточившись на том, что он по его мнению должен был ей дать, Кили даже не задавался этим вопросом. Он почему-то вообразил, что стоит между ней и уделом, которого она пока не могла осознать, и что спасая её от злой судьбы, сможет остаться невидимым. Но его мать была права: Тауриэль, конечно, узнает, что он никогда не был женат, и не имеет значения, случится это через сто или через тысячу лет. И что она подумает тогда? Она не узнает, что Кили не пришёл потому, что хотел спасти её от горя, что он поступил так потому что любил её так же сильно, как раньше. Она будет знать только то, что он нарушил единственное данное ей обещание: вернуться к ней, где бы она ни была, даже если между ними будет лежать поле битвы, королевский совет или же половина Средиземья. И что она тогда почувствует? Она почувствует себя преданной, в этом Кили был совершенно уверен. Он знал это, потому что сам чувствовал бы себя так же, поменяйся они местами. Если бы она просто дала ему уйти, отняла бы у него шанс, которого, как она знала, он страстно желал, это разбило бы ему сердце намного сильнее, чем любое вынужденное расставание. А Кили был совершенно уверен, что жизнь с ним — это именно то, чего она на самом деле хотела. «Ты всегда будешь моей любовью», сказала она ему в ночь, когда они расстались. Он поверил ей тогда, верил и сейчас. Её любовь была такой же неизменной и неувядающей, как и его собственная. Сколько бы ни прошло лет, она всё так же будет тосковать по нему, даже если боль утраты притупится, превратится во что-то терпимое, потому что станет знакомой. Поэтому Кили не мог возложить на неё новое бремя печали и сожалений, которое вряд ли был способен вынести сам. Как ужасно было бы для неё узнать спустя годы, когда уже станет слишком поздно, что они снова могли бы быть вместе? Если она хотела, чтобы не смотря ни на что он вернулся к ней, её желание исполнится. Он не станет лишать её права самой выбрать свою судьбу. — Да, мама, — серьёзно проговорил он наконец, — Я пойду. Он встал, и Дис убрала руки с его плеч, ощущая, как исчезает обречённость, неизбежная, как смерть, и тяжёлая, словно крышка гробницы. — Я пойду, — повторил Кили уже спокойнее. Наклонившись, чтобы поцеловать её, он увидел, что по лицу матери текут слёзы, — Всё хорошо, — тихо сказал он. — Я знаю, — её голос дрожал, и он догадался, как сильно она боялась за него из-за того ужасного выбора, который он мог сделать за себя и за Тауриэль. Кили усмехнулся, чем вызвал у неё новые слёзы, и подумал, сколько же прошло времени с тех пор, как его мать да и вообще кто-либо видел на его лице улыбку. Ему самому это казалось странным. Дис махнула ему, улыбаясь в ответ. — Иди же! У тебя мало времени, а ты ещё должен собрать вещи! Кили был благодарен ей за понимание. Он кивнул, а потом выбежал прочь из зала. ********** Когда на следующее утро после разговора с Торином Фили пришёл к Сиф, она как раз заканчивала завтрак. Он взял из буфета чайную чашку и сел на место, которое недавно освободил её брат, Фрейр. — У меня есть новости, которые будут тебе интересны, — сказал он, размешивая в чае молоко. — Да? — Сиф посмотрела на него с любопытством. Фили попробовал чай и, удовлетворённый вкусом, поставил чашку на стол. — Не хочешь угадать? Он с трудом сдерживал ухмылку, которая угрожала расплыться по его лицу, и чувствовал, что проигрывает борьбу. Девушка задумалась, держа в руках кусочек холодного ростбифа. — Это как-то связано с планами ремонта, которые ты предложил? Их утвердили? — Намного лучше, — Фили позволил себе довольную улыбку, — И это очень сильно повлияет на наше собственное счастье, твоё и моё. — Ага, — глядя на него, Сиф и сама заулыбалась, — Значит, это касается твоего брата и… — теперь он видел уверенность в её глазах и понял, что ответ она прочла у него на лице, — Ауда освободила Кили, верно? — Так и есть. Сиф рассмеялась, переливчато и звонко. — Я так и знала! То есть, я не ожидала, что она разорвёт этот договор, но я была уверена, она понимает, что она могла бы иметь нечто лучшее. Но не с ним. Неужели ты никогда не замечал, как она смотрит на нас, когда мы были вместе. Как будто пытается понять, почему мы так счастливы. — Я видел это, — признался он. — Что ж, — Сиф удовлетворённо вздохнула, глядя на него поверх своей чашки, — Теперь мне не придётся жалеть и её тоже. Сейчас у неё есть шанс повстречать того, кто сможет сделать её счастливой. Ой! — она поставила чашку на стол, — Ты, наверное, хочешь сказать, что Кили позволили вернуться к Тауриэль. Иначе ты бы так не радовался. — Да, ему разрешили, и я уверен, что скоро он всё-таки решит пойти к ней. — Что? Ты имеешь в виду, что сейчас он этого не хочет? — Сиф удивлённо распахнула глаза. — Вчера вечером он именно так мне и сказал. — Бедняга! Неужели он и правда думает, что она больше не хочет его? — Он думает, что без него она будет счастливее, потому что она бессмертна, а он нет. — Но ведь это же неправда! — Сиф выглядела очень расстроенной, — Я знаю, что Тауриэль до сих пор любит его и хочет быть с ним. — Знаешь? — переспросил он, хоть и догадался, что она сравнивает нынешнее положение эльфийки и свои собственные недавние испытания. — Ну, я бы не передумала, даже если бы потеряла его однажды, — страстно ответила Сиф, будто подтверждая его мысли, лицо её раскраснелось, — И если Кили этого не понимает, я скажу ему… Её прервал нетерпеливый стук в дверь, он эхом отдавался в коридоре за столовой, в которой они сидели, и продолжался непрерывно, пока кто-то не открыл дверь. Фили слышал отголоски отрывистого, торопливого разговора, а затем раздались шаги, направляющиеся к их двери. — Что ж, у тебя появился шанс сделать это, — с улыбкой заметил он, — Хотя я подозреваю, что… В этот момент в комнату ворвался Кили. — Я искал тебя! О, доброе утро, Сиф! — брюнет быстро кивнул ей, а потом бросился к Фили. Обнаружив, что ему нечего сказать, кроме как «Что я тебе говорил», тот удовольствовался тем, что просто широко улыбнулся брату. — Фи, ты нужен мне в мастерской, — задыхаясь, продолжил младший принц, — Сегодня я должен закончить обручальный подарок для Тауриэль, а я никогда раньше не работал с мифрилом. Если бы ты мог мне помочь… — О, Кили! — Сиф вскочила и бросилась к нему, — Я так за тебя рада! Она схватила его за плечи и, потянувшись, поцеловала в щёку. Кили наклонился и с усмешкой поцеловал её в ответ, в приливе энтузиазма случайно поймав её губы. Молодая гномка покраснела, но всё равно улыбнулась ему. Фили поднялся со стула. — Уже иду. А откуда ты взял мифрил? Этот бесценный металл не добывали с тех пор, как пал Казад-дум, а это случилось почти за тысячу лет до того, как они с братом родились. — Я нашёл пару мифриловых серёг среди тех вещей, что дед оставил мне в наследство, помнишь? Они были ужасно уродливые, и Тауриэль никогда не стала бы их носить, так что я их расплавил, — объяснил Кили. Блондин фыркнул. Его брат хорошо владел своим ремеслом и имел довольно чёткие представления, какие украшения подошли бы его эльфийке. — Я зайду попозже, — Фили поцеловал Сиф, схватил со стола булочку и бросился за братом, который преодолел уже половину пути вниз по коридору. — И почему ты передумал? — спросил он у Кили, догнав его у главного входа в жилище Железнобоков. Фрейр выпустил их. Брат Сиф выглядел слегка озадаченным. — Мама, конечно, — брюнет понимающе посмотрел на брата, — Она помогла мне увидеть то, чего я не понял. — Я рад. Но я был уверен, что рано или поздно ты всё равно придёшь в себя. — А? — Кили остановился на середине шага и с любопытством посмотрел на Фили. — В конце концов ты всегда делаешь то, что правильно, Ки. Я это знаю. Младший принц усмехнулся, слова брата тронули его до глубины души. — Да, но иногда мне всё-таки нужна твоя помощь. — Конечно, малыш. Блондин потрепал младшего брата по волосам. Теперь, когда Кили стал выше него ростом, этот жест выглядел нелепо, но именно так Фили всегда выражал свою привязанность к нему в детстве, когда они оба были гномятами. — А теперь расскажи, что именно ты делаешь для Тауриэль? ********** Следуя за Леголасом через дворцовые ворота по Западному мосту, Тауриэль чувствовала себе счастливее, чем за все последние месяцы. Прошлой ночью она была слишком взволнована и возбуждена, чтобы уснуть, поэтому лежала, прижав к груди рунный камень, который Кили подарил ей, и думала о том моменте, когда она переступит западные границы Зеленолесья, и первое дуновение свободного свежего ветра коснётся её лица. С тех пор, как она вернулась сюда, замкнутое пространство леса душило её. Она чувствовала себя пленницей, и не только охраняемого королевства, но и собственного горя. Возврат к неизменному ритму её прошлой жизни делал её потерю такой близкой и реальной, прежняя рутина снова вызывала в ней давнее недовольство, от которого избавить её смог только Кили. Завтра утром она откроет для себя новую жизнь, найдёт новую возможность хранить свою любовь к нему так, чтобы он мог продолжать жить в ней, а не только взывать к ней из прошлого. И всё же казалось, что прошлое завладело ею намного сильнее, чем ей хотелось бы признать, потому что ступив с последнего камня моста на покрытую мхом лесную подстилку, эльфийка застыла, как будто невидимая стрела пронзила ей сердце. «Я нужна ему», пронеслась в её голове непрошенная мысль, «Я нужна ему, а я ухожу». Тауриэль невольно повернулась и посмотрела назад в сторону Одинокой горы, хоть и знала, что не увидит её за лесом и скалистым подъёмом королевского дворца. За несколько прошедших мгновений она чётко и ясно осознала, что её возлюбленный действительно страдает, раздираемый какой-то внутренней борьбой. Тауриэль не могла объяснить, откуда она это знала, просто была абсолютно уверена, что это так. А потом это чувство исчезло. Эльфийка глубоко вздохнула, поняв, что всё это время бессознательно сдерживала дыхание, и обнаружила, что её сотрясает дрожь. — Кили! — тихо позвала она. Тауриэль знала, что ему больно; с тех пор, как им пришлось расстаться, он, несомненно, испытывал ту же боль, что и она сама. А теперь, когда он был обречён на брак с какой-то гномьей женщиной, его горе наверняка станет вдвое сильнее. Но именно по этой причине она больше не могла ему помочь. Правда была жестокой и несправедливой, но тем не менее, это была правда. Несмотря на невысокий рост, Тауриэль никогда не воспринимала Кили, как нечто маленькое, потому что он был силён и телом, и духом. Однако теперь, представляя, что он остался один на один со своими бедами, она была поражена тем, насколько беззащитным казался он перед лицом тяжких забот огромного мира. И какая из всех сил этого мира могла бы подумать о нём и поддержать так, как когда-то делала Тауриэль. Наверняка должен был быть кто-то, кто любил этого гнома так же сильно, как и она, кто мог видеть его даже сейчас. Тауриэль опустилась на колени. Она надеялась, что Создатель Кили — Оли* услышит молитву тёмного лесного эльфа. — Благословенный Махал, — прошептала она. Наверняка ещё никто из эльфов никогда не обращался к Оли по-гномьи. Сама она уж точно раньше не молилась ему ни под каким именем, — Моему Кили нужна помощь. Конечно, ты должен это знать. Я бы пошла к нему, если бы могла. Я очень его люблю. Но я больше не могу ему помочь. Он твой сын, прошу, пошли ему то, что ему нужно. Эльфийка склонила голову, и две слезинки, что вытекли из её глаз, с мягким, но отчётливым стуком упали на камни моста. — Тауриэль? Она ощутила ладони Леголаса на своих плечах. Тауриэль склонила голову на бок, прижимаясь щекой к его руке и чувствуя, как её слёзы стекают ему на пальцы. — Тауриэль, — снова выдохнул он, — Ты плачешь. — Я знаю, — она поднялась, а потом повернулась и обняла его за шею. Эльфийский принц молчал, он просто прижимал её к себе, лаская ладонью её затылок. — Я чувствую, что не должна его покидать, — дрожащим голосом сказала она, — Но я, конечно же, просто желаю того, что мы потеряли. Сейчас я уже не могу к нему вернуться, потому что он обещан другой. — Мне очень жаль, мой дорогой друг. Конечно, если бы наша судьба всегда зависела от наших заслуг, сейчас ты наверняка была бы со своим гномом. Тауриэль заметила, что он использовал слово хадход вместо презрительного науг, которое употреблял когда-то. Неужели он слышал её молитву? — Спасибо тебе, — она наконец подняла голову с его плеча, — Мне жаль, что тебе приходится терпеть меня такой, — добавила она, промокая глаза подолом юбки, — Я надеялась, что стану для тебя более жизнерадостным спутником. — Ерунда, — улыбка Леголаса была доброй, — Я бы оказался неверным другом, если бы отказался поддержать тебя в беде. Тауриэль тоже улыбнулась, хоть улыбка эта ощущалась непривычно у неё на губах. — Значит, в глазах валар мои достоинства не так уж малы. Идём! — она взяла его под руку, — Я почувствую себя лучше, если буду двигаться. — Как пожелаешь, — с лёгкостью ответил ей Леголас. Он поудобнее перехватил её руку, подальше от тяжёлого гномьего браслета в виде манжеты, который Тауриэль носила над кожаными наручами, и позволил ей увлечь себя вниз по дороге, которая вела к выходу из Зеленолесья. * Óli — эльфийское имя Ауле (синд.)