Лев Николаевич, простите

Мерное повествование о географических просторах нашей необъятной матушки Земли вдруг прекратилось, после чего шушуканья и смешки в классе так же сошли на «нет». И в ожидании чего-то зловещего, а когда на уроке повисает такая звенящая тишина — жди недоброго, одиннадцатиклассники подняли глаза на поджавшую губы учительницу. Её опасный прищур глаз настораживал. — Что это там за записочки вы весь урок передаёте?! — устав терпеть нарушение дисциплины в классе, заявила она, — Яковлев, а ну дай сюда! Подойдя к Диме, Екатерина Васильевна вырвала у него из рук исписанный листок. Ватсон под грозными взглядами соседей съёжился и, изобразив «ну простите», поник совсем. И даже прозвучавший звонок не принёс облегчения, потому что по виду женщины можно было понять, что нам это с рук не сойдёт. Как и ожидалось, через пару часов на уроке литературы нас настигло возмездие. — Здравствуйте, садитесь, — Ольга Николаевна закрыла за собой дверь и остановилась перед доской, держа в руке мятый тетрадный лист. Если и были до этого в классе шепотки, то теперь стояла гробовая тишина. — Знакомо? — стальной тон заставил потупить глаза всех, неважно был ли он причастен к этому или нет. Просто было невозможно противостоять острому взору учителя. — Кто автор сей писанины? Молчим? Что, смелости не хватает сознаться? — она медленно шагала вдоль доски, гулко цокая каблуками о пол, словно отсчитывая время до казни. Чёрт… Это я со скуки запустила по классу игру «допиши стишок». Я была инициатором этой идеи и, по сути, виновата я. Отвлекала одноклассников от очень «интересного» урока. Значит, мне и отвечать. Капец… Боже, помоги мне! — Это совместное творчество, — робко пробурчала я, не осмеливаясь поднять глаза. — Творчество? — от её голоса у меня внутри всё сжалось, пришлось спрятать руки под стол, чтобы не выдать дрожь. — Значит, у нас тут собрался целый класс творческих личностей, а я и не знала?! Молчание. — Замечательно! Тогда не дадим юным дарованиям растратить свой талант. К следующему уроку каждая творческая личность должна будет сочинить стихотворение минимум из шестнадцати строк. Выбираете любой удобный для вас ритм и размер — ямб, хорей, дактиль, двустопный, трехстопный… Я вас не ограничиваю. Куда заведёт ваш полёт фантазий — ознакомимся в понедельник. Все выходные ваши. — У-у-у. — А чё так? — Я ни разу не творческий. — Чё все-то сразу? Я вообще ни при чём. — Пусть сочиняют, кто писал. Началось нытье по классу. Вот они, предатели, полезли. Прямо говорить нытики стремались, но недовольные взгляды в мою сторону уже кидали. Ну, охренеть я попала. Глядишь, бойкот всем классом объявят. — А разве не совместно? Ольга Николаевна прекрасно знала почерки всех своих учеников и могла без труда назвать каждого автора этого произведения. И, конечно же, зачинщика по первой строчке она вычислила сразу. Она не могла не заметить обращённые на меня острые взоры, и, видимо, решила немного сгладить углы. — Ничего-ничего, зато тему пройденную повторите. Или хотите сочинение на пяти страницах о поэзии ХХ века писать? Всё, прекратили переговоры и открываем упражнение номер семьдесят два. К доске, Торковский. Наверно, это не самый худший исход. Если бы Катавасия доложила директору, наше наказание было бы куда суровей. — Манюсечка-а-а, спаси свою Катюсечку-у-у, — страдальческий голос заныл в трубку. — Боюсь представить, отчего ты просишь спасти с такой прелюдией, — усмехнулась я такому ласковому обращению, сладко потягиваясь в мягкой постели воскресным утром. — От кары НиКолаНиДворавны. — А-а, — протянула я, вспоминая, как к Ольге Николаевне прицепилось такое прозвище. В средних классах, на уроке, мы проходили пословицы и поговорки в русском языке, и чего-то она на нас нашумела. Опять болтали, наверно. Решив выместить обиду, я карандашом в учебнике дописала к известной пословице «Ольга» и «вна», соединив остальные слова. Катюха оценила и распространила по классу. Теперь я не гордилась этим, и мне было неприятно, когда кто-то так отзывался об учителе, но изменить я уже ничего не могла. — Маня-я-я, — прервала подруга моё долгое молчание. — Вроде бы у тебя никогда не было проблем с рифмовкой моего имени. — Тут другое дело. Ты меня вдохновляешь. Например, из любимого «Машуленция — драндуленция». — Катюха — побрей брюхо, действуй в том же духе и гарантирован успех. — Блин, Мань, серьёзно. Чё-то совсем никак. Уже битый час не могу две строчки сложить. А ты как? Уже накатала? — Ну-у, есть наброски. — О, давай! — Да не-е. Потом, — вдруг смутилась я. — Вот. Теперь ещё и отказал мне друг… За что?! За что мне порочный этот круг? — О! Отлично! Пошло. Продолжай! — Вдруг, пук, стук, бамбук, сундук… После долгого молчания я резюмировала: — Мда… смысла мало. — И я о том! Темы нет! Мысли не складываются. — Ладно, давай так, что вижу — то пою. — Это как? Я огляделась, щурясь от яркого солнца, полосой пробивающегося между полотен штор. — О, как прекрасно это утро! Гляди, как солнце свет несёт… Теперь давай рифмуй эти строки. — Ага, прекрасное утро… Весь мозг уже себе сломала. И вообще обед уже, засоня. — Котэ! — Ладно-ладно, как ты там начала? Я запишу. Уже спустя пять минут, поставив точку в своём незамысловатом стишке, полностью удовлетворённая подруга в благодарность послала мне воздушный поцелуй и, пообещав вкусную шоколадку, отключилась. Мне же предстояла долгая работа над своим творением. Всё-таки литература — это не моё. Рубленые рифмы грубо перекатывались по строкам, не было той лёгкости, что сквозит в стихах Пушкина или Лермонтова. Пускай, я и не претендую. — О, как прекрасно это утро! Гляди, как солнце свет несёт. Проснуться рано ведь искусство, Внутри всё радостно поёт. И побегу я резво, прытко, Маша рукою на ходу. С благоговейною улыбкой Тебе «Привет!» передаю. И закрутится жизнь по-новой. Представь, что может наяву Одним моим хоть делом-словом, То воплотиться, что зову. — Очень позитивное стихотворение получилось у тебя Екатерина, молодец! Пять. — Ольга Николаевна склонилась над журналом, ставя отметку. А Катя, довольная собой, сияющая, как новогодняя ёлка, отправилась на своё место. — Где мой вкуснейший шоколад? — поинтересовалась я, когда подруга плюхнулась рядом. — О да, моя муза, я помню. На перерыве пойдём в столовую, и выберешь сама всё, что только пожелаешь! — заявила она, и потом, хихикая, добавила, — в пределах этой мелочи. — Эй! Это только на мини «Алёнку» хватит! — прикинула я сумму монет, лежащих на парте. — А разве «Алёнка» невкусная? — Она-то вкусная, только ты опять половину выпросишь, и останется мне на один укус. Хитрюга! — Маруся — щедрая душа, — протянула Катя, прильнув к моему плечу. — Лисчук, мы все рады твоему успешному выступлению, но, пожалуйста, не мешай другим получать хорошие оценки, — учитель предупреждающе сверкнула глазами, отбив всяческое желание продолжать пререкания. — Костя, прошу. Торковский выпрямился, прочистил горло и с деловым видом, словно вещает со сцены, представил публике своё творение: — Кровать. Одеяло. Стол. Будильник. Зевок. Штаны. Носки. Мобильник. Горшок. Бумага. Паста. Рот. Зеркало. Чай. Бутерброд. Рюкзак. Дорога. Яма. Мат. Охрана. Сменка. Нет? Назад. Звонок. Урок. И снова мат. Мордашка. Слёзы. Нет преград. Бег. Лестница. Лицо. Печаль. Дверь. Кабинет. Доска. Мораль. Примеры. Формулы. Законы. Тетрадь. Мозги. Зевок. Айфоны. Литература. Стих. Позор. Звонок. Спасенье. Коридор. Столовая. Толпа. Обед. Друзья. Крыльцо. Чибас. Запрет. Девчонки. Юбки. Ноги. Грех. Заигрывания. Шутки. Смех. Октябрь. Солнце. Ветер. Велик. Досуг. Компьютер. Игры. Телик. Ужин. Мать. Нравоученья. Кровать. Свобода! Воскресенье! — Хм, — протянула Ольга Николаевна, а по классу прокатились аплодисменты, — бывает, что поэты прибегают к такому стилю. Рассказ о жизни или отдельной ситуации, состоящий из одних лишь существительных. Не менее ярко рисуется картина в воображении, нежели когда автор использует все доступные приёмы языка. Я так же нахожу его оригинальным и интересным для восприятия. Пять. Ребятам нравился урок с лично выстраданными произведениями, они с удовольствием слушали одноклассников, оценивая и хваля выступающих. — Давайте послушаем… — продолжила учитель, проглядывая список, — Васнецова. Тот, явно не обрадовавшись, поднялся с места и прошкрябал по полу к доске. Развернул лист и, бурча себе под нос, затараторил. — Опять пришла пора дождей, Листвы, летящей в воду… — Серёжа, не торопись и чуть громче, — поправила учитель. — …Когда спокойней, но острей Мы чувствуем природу. И сожаленья нет во мне, Что лето миновало, Оно расплавилось в огне И чем-то прошлым стало. Во мне осеннею порой Спокойно зреют чувства, И это ближе к грани той, Где властвует искусство. И этот моросящий дождь, И лес в рассвете раннем На полотно легли, как дрожь Пред вечным увяданьем. — Ого, — раздалось в классе. Никто и представить не мог, что Васнецов, оказывается, такой талант. Ольга Николаевна встала с места, прошла пару шагов, глядя на парня, и, упёршись о стол, сложила руки на груди. — Неожиданно. Я бы сказала — удивил. Давай немного проанализируем прозвучавшее стихотворение. Очень интересно, что ты можешь сказать о лирическом герое. О теме, которую он поднимает? Красные уши автора горели, как семафоры. Ища поддержки в глазах одноклассников и не найдя, он уставился в листок. — Э-э… ну… он начинает повествовать о том, что опять пришла осень, указывая на то, что время скоротечно, — растерянно заговорил Васнецов, нервно теребя бумажку в руках. — Но, тем не менее, он из-за этого не огорчается, а принимает это как должное. И даже находит плюсы в такой непогоде, проводя параллели с картинами, что запечатляет память. То есть, он оптимист и видит нечто прекрасное в этом времени года. Также он отмечает, что с погодой меняется и сам, эта окружающая обстановка роднит его с природой. — Хорошо, — кивнула женщина, не сводящая взгляда с парня, — характеристика стихотворного размера? — Это… здесь… ну… четыре строфы из четверостиший… размер хо… хорей… — Проговори ударные. — ОпЯть пришлА порА… а нет, ямб! Раз, два, три, четыре... четырехстопный ямб. — Всё? — Всё, — неуверенно повторил отвечающий. — За анализ четыре. За стихотворение Виктору Гончарову пять. Сергею Васнецову два. Садись. Парень остолбенел, открыв рот, глядя на учительницу, севшую за стол и рисующую в журнале оценку. — Виктор Гончаров? — нахмурившись, спросила шёпотом Катя. Я, пребывая в таком же непонимающем состоянии, пожала в ответ плечами. Васнецов, направляясь к своему месту за партой, раскрасневшись и надувшись, обиженно вопрошал: — Вы что? Всех поэтов знаете? — Если есть ещё те, кто надеялся плагиатом упростить себе жизнь, не советую сдавать работы. Даю возможность сдать ваши творения завтра, но будет минус один балл, — игнорируя вопрос, строго заявила Ольга Николаевна. Несколько голов в унынии опустилось. Первый раз слышу этого автора, а она даже стихи его знает! Это ж сколько надо было перечитать за жизнь, да ещё и запомнить? Мама дорогая… — Кто следующий порадует нас? Нет желающих поделиться своим творчеством? Ну, тогда… Марья. После прозвучавшего имени моё нервенное состояние в предвкушении душевного обнажения перед одноклассниками и учителем достигло пика, и я замерла от парализующего страха настолько, что вся кровь отлила от лица. Нет! Пожалуйста, не надо! Судорожно мысли скакали в голове. Нельзя при всех. Это опасно. А вдруг догадаются?! — Ты не готова? — Ольга Николаевна вновь обратилась ко мне. — Может, кто-нибудь другой? — с надеждой промямлила я, понимая, что основная часть стихов не будет озвучена при всех, а проверится только самой учительницей. — Смелее, ты же в театральном сколько лет занимаешься. Страх сцены давно должен был пройти. Я вытерла вспотевшие ладони о брюки, слыша только клокотавшее в груди сердце. Во рту пересохло. Взяв листок с корявым почерком, вышла к доске. Я никак не могла начать, от волнения пропал голос. Когда выкладывала откровения на лист белой бумаги, я не рассчитывала, что придётся перед всеми делиться личным. Это было только для меня и для учителя, но… — Марья, начинай. Учитель долго смотрела на разволновавшуюся меня, как и одноклассники. — Так, ладно, садись, — она встала из-за стола и подошла ко мне. Я облегчённо вздохнула, но не успела сделать и шага в сторону своего места, как Ольга Николаевна забрала из моих рук лист и сказала: — Я сама прочту. От этого не легче. Я лишь коротко кивнула, запрыгнула на стул, сжавшись в напряжённый комок. — Зима, трескучие морозы. В душе моей цветут мимозы. Ловлю очей зелёных взгляды, Ведь для меня это отрада. Своей улыбкой согревает И даже не подозревает — Случайные прикосновенья Бросают в дрожь, несут волненье. А голос, запах, как спасенье. И, если бы не воскресенье, Спешила, словно на свиданье, Не в силах вымолвить признанья. Мгновенья встреч запоминаю И с тёплой грустью вспоминаю. Впервые чувства я познала, Не ожидая, в плен попала. Теперь не властна над собою. Что ждёт меня за той чертою? Смотрю я в след с надеждой робко, Но понимаю — безнадёжно… После прочтения в классе повисло молчание. — А это что за автор? — недоверчиво раздалось в классе. — Виноградова Мария, — заверила Ольга Николаевна, пробежавшись взглядом по моей зажатой фигуре. Репин, сидевший на задней парте, присвистнул и проговорил томным голосом: — О, Виноградова, я всегда знал, что ты ко мне не равнодушна. Смех прокатился по классу. Я закатила глаза, оставив без ответа его комментарий, ощущая, как жар стыда стал подогревать изнутри. — Хорошо. Очень хорошо. Чувственное стихотворение и написать такое вряд ли возможно не испытав, не пережив лично. К чему такие уточнения?! Можно просто поставить оценку и прекратить это насилие?! — Только почему же такой обречённый конец? Может, есть другие варианты? — говорила учитель, а я не смела поднять на неё глаза, уставившись перед собой в стол. — О, у меня есть, — опять подал голос Репа, вальяжно развалившись на стуле, — последние строки повторите. — Теперь не властна над собою. Что ждёт меня за той чертою? Смотрю я в след с надеждой робко… — Поможет только водки стопка! — выдал парень. Снова разливистый смех птицей заметался по кабинету. Заканчивайте уже! Сжав челюсти, взмолилась я. Металлический дрожащий трезвон раздался в коридоре, оповещая о конце урока. Не мог на пару минут раньше зазвенеть?! Ребята зашуршали, собирая вещи. Ольга Николаевна продолжила: — В декабре будет городской конкурс стихотворений среди школьников, и, думаю, нам стоит поучаствовать. Марья, зайди ко мне после уроков, обсудим это, — и, повысив голос, обратилась к классу, — те, кто не успел ответить на уроке, сдаём листочки. Всем спасибо. До свидания. Я, постучав, приоткрыла дверь кабинета, заглядывая внутрь. — Заходи, — Ольга Николаевна махнула рукой, делая пометки в тетради очередного двоечника, и, когда я уселась за первую парту напротив её стола, спросила, — ты чего так засмущалась? Хорошее же стихотворение получилось. — Я не ожидала, что нужно будет перед всем классом читать, — вновь чувствуя, как краснеют щёки, проговорила я, стараясь не сталкиваться с ней взглядом. Боясь, что она поднимет тему стиха и по моему дрожащему, взволнованному виду точно догадается, о ком я писала. Если уже не догадалась… — Как ты смотришь на то, чтобы поучаствовать в конкурсе? Я скривилась. Конечно, я не хотела. Тратить лишнее время и нервы. Тем более, прекрасно понимая, что литературного таланта у меня никогда не было. И это вынужденное рифмоплётство случайно оказалось чуть лучше других. — А если я скажу, что это повлияет на годовую оценку, которая пойдёт в аттестат? — Шантаж? — усмехнулась я, немного расслабляясь. — Почему же?! Взаимовыгодное предложение. Я пожала плечами: — Если вам так хочется. — Только я бы хотела, чтобы ты над концовочкой поработала, подкорректировала. Хотя я понимаю, это твоё виденье… Но хочется верить, что всё-таки есть надежда. Какие-то вариации были? — Была, — проговорила я, — только она ещё мрачнее. — Покажешь? Я несколько секунд нехотя мялась, но, в конце концов, залезла в рюкзак и достала помятый листок, вручив учителю. Она пробежалась глазами сверху вниз, шевеля губами. Настало время для меня. Жизнь беспощадна и мудра, Шагнув однажды на порог, Мне уготовила урок. И, по иронии судьбы, А происки её хитры, Не зная правила игры, Ступила я на путь борьбы. Ища ответы тут и там И расставляя по местам, В запале новых перемен Я пешкой угодила в плен. А может, счастье иль беда, Закралось в сердце мне тогда? Теперь тебе принадлежу, То радуюсь, то вновь грущу. С надеждой робкой в след смотрю И взгляд зелёных глаз ловлю. Во сне и в мыслях, наяву Я с образом твоим живу. Учитель молчала, лицо её было серьёзно. Она явно что-то обдумывала, но потом, словно сбросив мысли, качнув головой, произнесла: — Марья, с почерком твоим что-то нужно делать, это же кошмар! — Это я ещё стараюсь, — с облегчением произнесла я, благодаря небеса, что она не стала обсуждать содержание.