Какудзу/Хидан сборник

Какудзу скрывал своё тело, и на это были причины. В его глазах уже не читалась его прошлая личность, но на лице ещё можно было увидеть следы мирной жизни, принадлежности к клану и деревне, тонкие ниточки связи с прошлым. Какудзу хотел оборвать их, но — что за ирония — его приобретённая сила стала отражением желания в искажённой форме и обернулась в точности чёрными нитями, наполняющими пустое по ощущениям тело Какудзу и держащими его. Какудзу называл это про себя проклятием и знал, что ему не сбежать от своего прошлого — он не выкинул табличку со знаком своей деревни, но полоснул по ней остриём нити и подвёл черту. Как в грустном расставании двух влюблённых: раньше они были вместе и желали друг другу добра, но теперь стали врагами и, не сомневаясь, вонзят ножи друг другу в грудь и спину, и всё конечности, — не чтобы отомстить, а просто чтобы сделать больней, чтобы остаться во всех смыслах победителем. Какудзу полнился ненавистью и болью, и желанием насилия, злость кипела в нём, как чёрная смола, он был ходячей машиной для убийств и чувствовал себя точно так же. Какудзу не наслаждался убийствами, он просто делал то, что умел делать лучше всего, и рассекал по незнакомым полям, лесам и пустыням, пересекал реки. В конце концов, Какудзу застрял недалеко от деревушки горячих источников, там всё было отлично от его собственной деревни и выглядело приятно, чуждо. Горячие воды и высокие горы, и пышные пучки деревьев на склонах, чистое-чистое небо. На родине Какудзу небо было серым, но здесь — голубым, и это был приятный цвет. Какудзу подумал, может, он сможет найти здесь что-то новое, не начать новую жизнь, но хотя бы обновиться, может, он обретёт хоть какой-то смысл двигаться и быть, раз уж он вырвал себе эту возможность. Какудзу бродил вокруг деревни и пробовал воду на ощупь, смотрел, как живёт лес, впитывал спокойствие гор. Было что-то умиротворяющее в этом месте, и Какудзу начинал чувствовать что-то ещё, кроме бесконечной, жгучей ненависти. Природа словно снимала его эмоции и приправляла сочными красками. В конце концов, одиночество Какудзу было нарушено. Ниндзя деревни горячих источников не задавали вопросов и напали, как водится ночью. Какудзу проткнул пару бездумно, но после остановился: природа научила его чему-то, и это было созерцание. Какудзу захотел вкусить ощущения, прочувствовать заново, как это — убивать, управлять, сражаться, побеждать. Какудзу захотелось снова почувствовать жизнь, и он собирался сделать это медленно. К утру тьма ночи рассеялась, но тьма в сердце Какудзу расцвела заново. Он чувствовал себя таким наполненным, как давно не было. Горы были всё так же могущественны и прекрасны, вода в источниках была горячей и бурной, словно кровь в теле ещё живого создания, и деревья шелестели приятным звуком, не имеющим ничего общего с криками агонии и страдания. Какудзу продолжил бродить вокруг деревни, не утруждая себя тем, чтобы убирать за собой трупы, но забирая их сердца, меняя одно на другое, наполняясь новыми силами, техниками и знаниями. Ниндзя продолжали приходить за ним и становились сильнее, их становилось больше. Какудзу бродил, и кровавые полосы следовали за ним, петляя, вокруг деревни. Если бы повторять перемещения на карте, можно было бы очертить неровное кровавое пятно вокруг деревни горячих источников с блестящей в середине пустотой. Какудзу полагал, предводители деревни гадают, почему Какудзу не нападёт, что ему нужно, но никак не отправляли никого на переговоры. Это значило, что им не нужны ответы, им нужно мнимое ощущение безопасности, они просто хотят верить, что могут защитить себя. Однажды это, наконец, произошло. Посланником мира был паренёк лет шестнадцати, он выглядел, как из другого мира. Белые волосы, глаза такого глубокого сиреневого цвета, словно драгоценный камень — другим явлениям природа не подарила такого оттенка. Парень был напуган, его ноги дрожали, когда он вытаскивать свиток с заготовленной речью. Ниндзя-охранники вокруг него были настороже со своими клинками. Какудзу сидел, облокотившись о ствол дерева, и выжидал. Он смотрел на происходящее сыто и лениво. Паренёк читал, и Какудзу слушал. Требования представителей деревни звучали просто нелепо, но тем смешнее было слушать их этим тоненьким, дрожащим голоском. Требования такого толка стоило бы читать выразительно, звучно, кидая наглые усмешки в разных отрезках для усиления эффекта. Но паренёк, похоже, знал, что его отправляют на смертную казнь и — боялся. Он не мог думать о том, чтобы показать себя красиво, он просто не хотел умирать. Ещё такой маленький, Какудзу почему-то проникся, ведь сам он тоже искал жизни и желал её. Он так хотел снова почувствовать её вкус, и вдруг Какудзу захотелось показать пареньку, какой жизнь может быть с другой стороны, той, где нет страха и сомнения, а есть уверенность и сила, и страсть. Какудзу сделал жест рукой, подзывая парня к себе. Тот осторожно двинулся ближе. Какудзу достал из кармана крошечное перо и крошечную же баночку чернил — он носил их с собой на всякий случай, и, наконец, он настал. На свитке Какудзу расписал свои требования в подробностях, угрозы в ещё больших подробностях и напоследок выписал пару грубых слов о том, как неграмотно эти люди подходят к переговорам. Он запечатал свиток и бросил его одному из ниндзя. — Мальчик пока останется со мной, — он сказал. Мальчик посмотрел на него с тем выражением, какое Какудзу и не рассчитывал увидеть: облегчение, удивление, почти даже радость. Это было приятно. Они провели вместе несколько недель, бродя меж гор и деревьев, и Какудзу не обманывал себя на счёт того, что будет дальше. Мальчик подсматривал за Какудзу, когда тот окунался в горячую воду, когда прикрывал глаза, собираясь спать. Какудзу знал, что это может быть опасно, но не чувствовал опасности, мальчик испытывал восторг. Его чувства были чисты, прямы и возвышенны. Мальчик однажды назвал Какудзу Джашином, потому что Какудзу в любом случае не называл своего имени, а Джашин значило на каком-то древнем языке «могущественный». Какудзу принял это имя и откликался на него. Ниндзя от деревни возвращались ещё несколько раз, уже без свитков и переговоров, с чистой установкой убивать, и Какудзу отбивался от них, как будто дрался с мошками, он и правда чувствовал себя могущественным. Мальчик восхищённо следил за его движениями и потом делился тем, как это было удивительно и потрясающе, и уникально — никто в их краях не дерётся с такой точностью! Мальчик боготворил Какудзу и ластился на каждый крошечный жест, и Какудзу иногда гладил его по волосам, чтобы похвалить. Наконец, однажды ниндзя оказались достаточно проворны и смогли забрать мальчика, просто нелепо. Они всегда были нацелены на Какудзу, и ему не приходилось беспокоиться о парне. В этот раз они украли его ещё раньше, чем Какудзу успел это понять. Это было так досадно, в Какудзу зажглась злость с силой вулкана, он готов был разрушать всё, что попадётся ему на пути. Он собирался забрать мальчика назад, если успеет. Если — ведь Какудзу знал, зачем может понадобиться такой крошечный и слабый парень, который раньше знал только страх. Какудзу знал, что вряд ли успеет до начала пыток, но, может, он ещё сможет собрать парня обратно. И впервые он двинулся на деревню горячих источников. Исполин. Левиафан. Само насилие. Какудзу наступал на деревню, словно стихия разрушения, но не успел. Какудзу хотел даже отвести глаза — впервые ему было так больно смотреть на кого-то, а Какудзу видел не мало и немало сделал сам. Мальчик ещё был жив, но дышал слабо. Он улыбнулся, когда увидел Какудзу, он смог узнать Какудзу, его глаза уже тухли, когда он говорил — с гордостью и без страха: «Я ничего не сказал!» Какудзу погладил мальчика по щеке в благодарность за его стойкость, теперь это был мужественный мальчик, и Какудзу было по-своему радостно, что в последние свои моменты он думал не о боли, в нём был всё тот же восторг, и он улыбался. Какудзу взял паузу перед тем, как принимать решения, но это не помогло. Дикая жажда тянула внутри, вызывая зуд, и нити топорщились из его тела, извиваясь. Какудзу был не в себе. Какудзу вышел из деревни, оставив много мрачных кровавых следов за собой, он написал имя, данное ему мальчиком, возле его истерзанного тела, с благословением, и обещал себе никогда больше не возвращаться сюда. На самом деле, Какудзу не ожидал ещё когда-нибудь услышать это имя или увидеть абстрактные символы, которые он в бешенстве раскидал по деревне источников. Какудзу никогда не ожидал встретить те же глаза с такими же светлыми ресницами, но это произошло. Прошло столько лет, но Какудзу не мог не узнать. Парень напротив был громкий и самодовольный, в нём не было и намёка на страх, он был полной противоположностью мальчика, к которому Какудзу привязался давным давно, и всё же глаза — точь-в-точь. Какудзу пронзил парня прежде, чем тот успел что-то сделать, это казалось ему правильным, и потом, парень так голосил… А потом началось это странное представление: кожа парня покрылась чёрными пятнами, он сделал самодовольный смешок и проткнул Какудзу сердце — Какудзу и себе самому. Затем проговорил хвалу Джашину — что за ирония! Какудзу усмехнулся под маской и решил, что понаблюдает за своим последователем, проверяя его веру на прочность.