Но причиной стали лёгкие касания

Сыро. Холодные, грязные, с местами запекшейся кровью стены удручали. Тусклый свет редких лампочек освещал, да вот толку в этом особо не было. Кроме удушающей обстановки и одного единственного куска камня, с прикрепленными к нему цепями для несчастных, ничего не могло привлечь внимания. Бинтованые руки уже порядком затекли находится в одном положении. Щека саднила после сильного удара бывшего подчинённого, а в глазах кроме усталости плескаться было нечему. Или было. Гулкие шаги отдавались диким грохотом в ушах, а сердце забилось им в такт. Шаг — стук. Стук — шаг. Лестница была довольно длинной. Пустота подвала–места–для–всяких–мразей создавала эхо. Но вздохов слышно не было. На двадцать седьмом ударе из-за поворота появилась невысокая фигура. Остановившись лишь на секунду, она продолжила шагать по ступенькам. Орган в груди пропустил удар, а после забился в непостоянном ритме, то ускоряясь, соревнуясь со скоростью света, то замедляясь, будто в желании остановиться вовсе. Шляпа закрывала опустившиеся вниз глаза. «А ты все такой же.» И вот ступеньки кончились. Холод пола чувствовался даже сквозь ботинки. И не только пола. Чуя не решался поднять голову, чтобы заглянуть в эти глаза. Он не хотел видеть их спустя четыре года, да и дольше, в принципе. «Ты просто боишься увидеть в них леденящий душу холод. Ведь это сломает тебя, Накахара.» Он подходит ближе на пару шагов. Руки в карманах, очи рассматривают интересный пол. — Какой прекрасный вид. Он может соперничать даже с шедевром стоимостью в миллиард! — говорит мафиози, скрывая истинные эмоции под маской насмешки. Внутри все переворачивается, сжимается, начинает ныть от обиды и боли, пока на лице улыбка. Улыбка, в которой никто не заметит подвоха. С издёвкой, слегка приправленной ненавистью. — Да, Дазай? «Заметь фальшь, заметь. Ты должен, ты всегда меня насквозь видишь, так хоть сейчас…» Он решается поднять глаза, заглянув в карие напротив. Морально Чуя готов не был ни к чему. Ни к каким эмоциям, что плещутся в терпком кофе. «Тот самый кофе. Без молока и сахара, что ты приносил мне в кабинет.» Но там было пусто. Совершенно ничего, лишь отражение рыжего. И, Боже, лучше бы там была даже ненависть, чем простое, пустое безразличие. Исполнитель закусывает губу с внутренней стороны и подходит ещё ближе. Теперь они на расстоянии вытянутой руки. Осаму слегка ухмыляется, а Чуя хочет не то обнять, не то избить до органов вперемешку. «Почувствуй хоть так, что довелось познать мне после твоего ухода.» — А ты совсем не изменился, Чуя, — раздается в пустом подвале, отдаваясь эхом от стен, а Накахара, кажется, перестает дышать. — Скучал по мне, небось? Внутри что-то взрывается. Ярость и обида смешиваются, сливаются, расплываются импульсами по всему телу и кулак проходится по скуле. На голубом небе появились тучи, из которых нещадно бьёт молния, пока в кофе постепенно добавляют сахар. — Скучал?! — кричит мафиози, хватаясь за ворот дрянного песчаного пальто. — Ты ушел! Ты бросил мафию и меня на четыре года и смеешь спрашивать, скучал ли я?! — на последних словах голос срывается, ломается, к горлу подбегает ком. Огромный такой, который не проглотить, не выкинуть наружу. Который мешает дышать. Голубые глаза встречаются аккурат с карими и Чуя тонет. Тонет в этом терпком кофе, в своих чувствах, в самом Дазае. Тонет без надежды на спасение. Ведь в очах напротив он видит эмоции. Конкретные эмоции, которым способствует несильная улыбка. Раздается звон цепей. Судорожный вздох. Детектив прижимает к себе исполнителя, одной рукой зарываясь в волосы. — Я скучал, Чуя. Накахара, отойдя от маленького шока, закусив губу, обнимает в ответ за шею. Длинные пальцы перебирали рыжие пряди, губы шептали извинения за страдания, касались лица. И Чуя простил. Не мог иначе.