Но причиной стали лёгкие касания

— Заебато трясемся. Поезд шатало из стороны в сторону. На поворотах весь состав сильно наклоняло, так, что сидящие рядом стукались частями тела. Иногда трясло, вибрация передавалась телу, пассажиры чувствовали себя либо вибраторами, либо чем-нибудь другим. Проводники и проводницы ходили по всем вагонам, предлагая чай-кофе, сувениры или мази лечебных трав от всех болезней. В плацкарте было весьма весело. Дети пели «Мэйби бэби, губы пахнут малинкой», те, что постарше играли в карты, кто-то спал, кто-то ел. В туалет постепенно собиралась очередь, ведь переодеваться на глазах всего вагона было не лучшей перспективой. Это вам не маленький промежуток между шторкой и стенкой примерочной. «Могли бы сделать шторки, хуже бы от этого точно не стало.» — думали некоторые пассажиры. Те, кому вообще нечем заняться. Хотя вагон новый. Настолько обновленный, что туалета в нем два, а не один. И внутри три зеркала, будто не над раковиной в сортире, а над каком-то туалетным столиком. Чуя размешивал чай, в коем не было ни грамма сахара. Ложка громко била по стенкам стакана, вода превращалась в водоворот, локоть Накахары был на столе. На его коленях лежала голова Дазая, которая читала книгу Элис Сиболд. Руки тряслись, текст плыл, напиток выливался на стол, маты в мыслях увеличивались, солнце плыло, близясь к закату. — Люблю дороги в России, — сказал шатен, как только книга не выдержала тряски и упала ему на лицо. — Лох. — Сам лох. Сидящие напротив них парень и девушка молча занимались своими делами. Им было глубоко наплевать на попутчиков, все равно они вряд-ли когда-нибудь встретятся. Это черта есть во всех русских. Что сказать, Дазаю и Накахаре тоже было до колокольни. На столе помимо кружки лежал пакет с огурцами и пачка конфет. — Осаму, — не переводя взгляд с кружки, говорит рыжий, — огурец хочешь? — Нет. Чую такой ответ не устраивал, а Дазай обрадовался, что книга упала на него именно сейчас. Тыканье «попой» огурца в пусть даже и мягкую, но всё-таки обложку книги не приблизило голубоглазого к цели. Осаму хихикал, книга заглушала «хихихаха», Чуя продолжал мучать не то Дазая, не то себя, не то огурец. — Кофе или чай не желаете? — улыбаясь, спросила подошедшая только что проводница. Она вся прям светилась, отказывать было как-то неловко. — Нам два кофе, — с лёгкой улыбкой проговорил Чуя, кладя руку на книгу и придавливая ее, дабы до женщины не долетело дазаевское «один кофе». — Хорошо. Работница удалилась, кареглазый начал гневно метаться из стороны в сторону, сдерживаемый только рассказом, что прикрывал глаза полные ярости. Через минуту рыжий убрал книгу на стол в закрытом виде, с ухмылкой глядя на лежащего. — Во-первых, ты прекрасно знаешь, что я не фанат кофе, — принимая сидячее положение, говорит Дазай, — а во-вторых, нахуя ты закрыл ее? — Во-первых, ты можешь и потерпеть, — щипая за щеку отвечает Накахара, на что Дазай терпеливо молчит, игнорируя болезненные ощущения, — а во-вторых, найдешь, — с победой в голосе произносит рыжий, отпуская покрасневшую щеку. Забинтованный, цокает, трет рукой пострадавшее место, после чего кладет голову соседу на плечо. От тряски она начинает дёргаться вверх вниз. Шатен открывает рот, начиная извлекать звук «аааааааа», который получается ломаным. Чуя, прыснув, начинает смеяться. — Ну идиот, — вперемешку со смехом говорит голубоглазый. Когда запасы хохота иссякли, Накахара облегченно выдохнул. Переместил взгляд на окно, где небо окрасилось в градиент от голубого к нежно-розовому. Запустив руку в каштановые волосы и начиная накручивать пряди на пальцы, он продолжал смотреть на плавный перелив цветов.