Дежавю

      У Октейна вместо крови неразведенный адреналин в венах, дюжина раскладных батутов на поясной сумке и сердцебиение аритмично-скачущее, как у больного тахикардией – Лайфлайн с высоты образования и горького опыта заключает: безумца убьет не шальная пуля, не скользнувший по горлу нож и даже не угарный газ в гортани, трахее и бронхах, выжимающий жизнь не хуже удавки из нейлоновой лески, – банальный инфаркт.       Он весь – воспаленное и обостренное нетерпение, неутомимая и неутолимая жажда действия и неугомонный риск свернуть себе шею, без которого тот не может жить; Октейн от скуки прыгает на месте и просит выбрать именно его, пока участников распределяют в отряды, крестит ее, как и всех прочих, «компадре» после пяти минут их несостоявшегося знакомства и наотрез отказывается звать по имени: ни Лайфлайн, ни Че, ни уж тем более Аджай.       Он не вспомнил ее, очевидно, и едва ли она могла его за это винить. Аджай сама едва узнала его, обезличенного, безымянного и поигрывающего Ведомым так беззаботно, точно револьвер в его руках был игрушечным. В Октейне мало что осталось от Октавио Сильвы, старого (не)доброго знакомого, надувавшего пузыри из арбузной жвачки размером с воздушный шар, и если бы не испанский акцент да бионические протезы, взрывающие траву с дерном и высекающие искры по асфальту металлическими аналогами пяток, она бы – безусловно − не задерживала бы на нем взгляд так часто и так долго.       Жизнь до арены все еще гноилась под ребрами, как запущенная сердечная рана. – У меня крыша едет, док, я чокнусь, – говорил он, скребя узловатыми пальцами по кожаным подлокотникам; такой же золотой ребенок, как она сама, избалованный вниманием и безнаказанностью своей вседозволенности, смотрел на нее из инвалидной коляски умоляющими, полными надежды глазами. Она не запомнила их цвета, о чем теперь едва уловимо жалела – было бы с чем сравнить, натыкаясь на ядовито-зеленые линзы очков-биноклей, восторженно отражавших взрывы осколочных гранат. – Диос, еще сутки, и в номере отеля найдут мое перегоревшее от передоза тело, это невыносимо.       Они не были друзьями, наследники псаматских корпораций по праву рождения, выпускники престижных академий, меценаты и филантропы по воспитанию, но не по убеждениям. Они виделись не чаще раза в год на всефронтирских светских раутах, обмениваясь и ограничиваясь вежливыми приветственными кивками, со временем переросшими в салюты распальцовкой с его стороны и знаком мира – с ее. Даже приятелями их можно было называть с условностями и оговорками, поправками на различия моральных устоев, целей и круга интересов – и все же он, обезумевший от ломки по скорости, зависимый (уже) неизлечимо и обреченный на посмертную скуку, посмел явиться к ней с просьбой об услуге, озвученной как требование.       «Верни мне ноги». – Ты потерял их заслуженно. Заигрался с риском, вот тебе результат, – отвечала Аджай с холодной укоризной, оборачиваясь к нему спиной, обтянутой приталенным белым халатом, и отключая меддрона, пищавшего о низком заряде батареи. Импланты, которые он хотел, были незаконны во всем Фронтире – экспериментальная разработка, летальна в половине случаев, нестабильна в остальных. Она ни за что не возьмет на себя ответственность. – Не ожидал от тебя такой жестокости, – Октавио упрямо объехал ее, прокручивая руками колеса для маневренности. – Уверен, ты не так бессердечна. Ты же врач, амиго, ты спасаешь людей, неужели в тебе нет ни капли милосердия? Тебе будет совестно, если я умру по твоей вине.       У Аджай не дрожали руки. Она не знала нервного тремора и непослушных онемевших пальцев, управляясь с пинцетами, шприцами и скальпелями так же уверенно и спокойно, как с прикладами штурмовых винтовок, – но тогда как будто схватилась за оголенный провод: руки от локтей до запястий пробрал горячечный озноб гнева, вены проступили на предплечьях. Кровь бродила под смуглой кожей в синих татуировках, кипя, шипя, беснуясь – но Аджай только отодвинула в сторону чашку Петри, милым жестом заправляя за уши розовые пряди волос и выуживая наушник с неунывающе-ритмичной музыкой.       Молча отключила камеры видеонаблюдения, заперла дверь и с нечитаемым выражением лица кивнула на операционный стол, готовя оборудование. – Ошибаешься. Умрешь у меня под ножом, скорбеть не буду ни секунды.       Пятьдесят на пятьдесят – хорошие шансы в азартной игре, предательски-скверные для надежды выжить. Но в тот день, должно быть, северные боги Бладхаунда побрезговали решать судьбу наркомана-калеки и забавы ради подбросили кости. Потому как когда дело касалось случайности, Сильве почти всегда улыбалась удача.       Почти.       ..Октейн кашлял, как чахоточный, сплевывал кровь сквозь вплавленный в маску фильтр и баюкал ушибленное предплечье, покрытое лилово-красными ободранными волдырями. – Ауч-ауч-ауч! Полегче, амиго, – шипел он возмущенно, отталкивая от себя медузовые щупальца дрона обожженными и исцарапанными руками. Лечиться Октейн не желал, замереть хоть на секунду тоже и капризничал, как ребенок, упрямо уворачиваясь от уколов. Аджай встречала таких, зализывающих раны только самостоятельно и только в одиночестве – без свидетелей проявленной слабости, которую они считали унизительной. С грехом пополам и приставленным к шее Re-45 Лайфлайн умудрилась подключить к нему один единственный катетер – мягкую полую трубку, пульсирующую неоновым аквамариновым светом, – на что Октейн скулил, жаловался и, нетерпеливо дергая коленом, ежеминутно уточнял, а не пора ли выключать.       Лайфлайн не без злорадства пожала плечами. – Не любишь регенераторы, не прыгай на гранаты. У нас в академии была такая поговорка.       Она ведь не сразу поняла, что это шлепнулось в песок, между патронов, аптечек и ячеек щита, бесшумно прокатившись к искусственным ногам – а когда поняла, закричала «В сторону!» так громко, что заложило уши. Взрыв ведь играючи проломил бы молочно-белую броню, грудную клетку и умаянное адреностимуляторами сердце, выплеснул бы наружу, продырявив, содержимое пустой черепной коробки, – но Октавио только прикладывает о землю ударной волной, ослабленной неудачным броском. Огонь жалится об него искрами, местами слизывает с мяса обнаженные участки кожи, опаляет и оплавляет металл протезов, обуглив голени и лодыжки до черной копоти. – Хах, сногсшибательный был прыжок, хочу повторить, – каламбурит он в излюбленной манере и внезапно умолкает, несвойственно для себя осекаясь: Аджай, присев на корточки, невозмутимо прощупывает стимуляторы надпочечников у него на животе, проверяя, не повредились ли крепления. Массирует чуть выше – не сломаны ли ребра. Накрывает ладонью – целы ли легкие.       Октейн давится смехом и захлебывается кислородом; Октейн растерян и, кажется, смущен – потому как резко перестает елозить и болтать, безотрывно наблюдая за ее руками, теплыми и неуместно-ласковыми. Толстые зеленые линзы, обращенные к ее лицу, полопавшиеся от жара и поросшие паутиной трещин, держатся в оправе на честном слове, и Лайфлайн, сщелкнув с рук липкие от крови перчатки, без разрешения снимает сломанные очки с чужой переносицы; осматривает рассеченную осколком бровь и наливающийся синяк, осторожно придерживая лицо за скулы.       Глаза у Октейна слезятся и часто моргают с непривычки, подслеповато щурясь на солнечный свет – покрасневшие, с бесцветными ресницами и улыбчивыми лучистыми морщинками по углам. Взгляд фокусируется на ней, смягчаясь, и обнажает светло-серую, с оливковым отливом радужку – прозрачную почти, пропитанную насквозь ядовитыми ртутными парами. Пепельная кайма подожженного пороха, свернувшийся в зрачке бикфордов шнур – Лайфлайн, кажется, фиксирует момент взрыва, потому что чернота по центру внезапно расплывается вдвое: то ли побочный эффект стимулятора, то ли происки скудного освещения. – Порез неглубокий, зашивать не нужно, – заключает Аджай и удовлетворенно опускает руки, тут же пойманная за оба запястья безболезненной, но твердой хваткой. Октейн поворачивает их к себе тыльными сторонами ладоней и подносит ближе к лицу, разглядывая. Окровавленные костяшки, шрамы от бесконечных порезов, боевые мозоли меж большим и указательным пальцем, какие не сведет ни один лечебный пластырь. Лайфлайн наблюдает, как он хмурит брови, озадаченно и близоруко щурится, клонит голову, и упускает момент, когда ее кисти обнимают руками в тряпичных беспалых перчатках и крепко прижимают к закрытым маской губам. – Грасиас, сеньорита, – вырывается воздух из фильтра и опаляет ей ладони теплом; Аджай, не удержавшись, улыбается – щекотно то ли рукам, то ли ребрам, под которыми пенилось, нежило и искрило смехом, – и у Октейна, оторвавшегося от ее рук, в ответ прорезаются морщинки в уголках глаз, озаряются, очищаясь от смога, пасмурные дымчатые радужки: Лайфлайн вспоминает, что раньше от улыбки у него были ямочки на щеках. Возможно, они есть и сейчас.       Снизу раздается щелчок отсоединяемого катетера, шлепается о землю клешня закончившего работу дрона: Октейн, освободившись, резво вскакивает на ноги и ритмично хлопает в ладоши, привлекая внимание Гибралтара на противоположном крае крыши. – Так, ну а теперь андиамо, компадрес, быстрей-быстрей-быстрей. Умереть за кольцом будет та-ак скучно, догоняйте, – торопит он и, разбежавшись, спрыгивает вниз, непринужденно крутанув в воздухе двойное сальто.       Лайфлайн гладит довольно пищащего дрона по корпусу и улыбается.       Он ее вспомнил.