Дежавю

– Хэй, а тут Мозамбик! – счастливо орет Мираж из соседнего плавучего дома, поросшего болотным камышом, и Бладхаунд, устав уже даже возмущаться, удрученно возводят очи горе, лениво сканируя пустые окрестности – топи, зеленые от тины, ряски и кувшинок, желтые змеи труб и шлангов, утопающие в грязи. Они не понимают, как на воодушевленные вопли о дробовике не сбежались отряды со всего каньона.       Потому как эти самые вопли повторяются уже третий раз за битву.       Прося богов даровать им терпения, Бладхаунд подбирают стабилизатор из ящика с боеприпасами и бесшумно ступают по скрипучим деревянным мостам, петляющим под кронами деревьев.       У Миража смайлик на правом наколеннике, подранный горчично-желтый костюм в заплатках и кругляши голографических проекторов на предплечьях, ухоженные явно больше всей остальной экипировки. Волнистые волосы, горнолыжные очки и испещренное шрамами лицо – единственная черта, выдающая в нем умение драться. Он больше похож на карманника или уличного фокусника, чем на бойца; нарциссичный, болтливый не в меру, флиртующий, кажется, даже с Патфайндером, – и как-то все еще живой.       Они пытаются уважать его хотя бы за это. – Оу, какая симпатяга, – умилялся Мираж при встрече, упираясь руками в присогнутые колени; пощелкивал языком, точно приманивая поближе, скалился фальшивой обаятельной улыбкой. – Можно ворону погладить?       Хугин переступал у охотника на плече и оглушительно каркал, угрожающе расправив угольно-черные крылья. Косился на незнакомца ядовитой ягодой глаза – не гляди слишком долго, смерть. – Это ворон, – невозмутимо поправляли его Бладхаунд, приглаживая смолянистые перья рассеянным ласковым жестом. – Попробуй, если не боишься лишиться пальцев.       Мираж отступал от них на шаг, корча уморительно-обиженную гримасу, но руки благоразумно держал при себе: не так он легкомыслен, как кажется. ..Неуловим, находчив, остроумен – о легенде говорили и говорили много, о нем шептались и сплетничали, его называли мастером обмана, бесценным союзником и одним из худших соперников, какие могут встретиться игрокам на арене; зрители, впечатленные искрометным матчем, рассказывали о необычайной меткости, изобретательных ловушках и иллюзиях, неотличимых от оригиналов. Бладхаунд же не брезгуют второсортной молвой – слухи шелуха, но и в них есть зерно истины.       Если знать того, кто отделит одно от другого.       Иллиумский работорговец, облаченный в кирпичный кожаный плащ, механический цилиндр и перчатки из кротовьих шкурок, придирчиво вертит монету перед очками-гогглами с цепочкой увеличивающих линз, как у ювелиров, и хмыкает сквозь маску, стянутую на затылке ремешками и креплениями в виде шестеренок. – Люблю иметь с тобой дело, не скупишься, – одобряет он, взвешивая на ладони кошель с вознаграждением и пряча его в набедренный карман. Сыто похлопывает по нему сверху. – Этот тип с Утешения, настоящее имя Элиот Уитт. До игр работал барменом, закон если и нарушал, то тихо и мелко, у моих ребят на него ничего нет. Все трое братьев погибли на фронтирской войне пару лет назад. О прошлом известно мало, но говорят, будто он как-то перебрал эля на смене и сломал клиенту нос о барную стойку – за вопрос, сколько стоят голоустройства и не хочет ли он их продать. Подарок от матери, души в них не чает. Сентиментальный сукин сын. – Зачем он на арене?       Осведомитель равнодушно жмет плечами. – Очередной чокнутый охотник за славой. Или любитель острых ощущений. Хочешь подробностей или слежку, плати больше. Я не он, я не болтаю за бесплатно.       Бладхаунд не хотят, но все же с тихим звоном бросают иллиумцу еще одну аренную монету; тот играючи ловит ее в кулак. – За молчание, – уточняют они.       Работорговец, усмехнувшись, отвешивает поклон и касается полей цилиндра кончиками пальцев.       Слух, обострившийся за время радиомолчания, ухватывает плеск илистой воды и шипение открывающейся капсулы с боеприпасами. – Здесь кто-то есть. Трое, – предупреждают Бладхаунд, считая тепловые сигнатуры на оживших сканерах, и укладываются на живот, разглядывая дома напротив в прицел снайперской винтовки.       Между решеток окон приметно желтеет костюм Миража – вызывающе-яркий, как оперение канарейки или иволги. Живая приманка.       Бладхаунд не против такого расклада: воронам не привыкать пировать на костях. А от этой птахи пока было больше шума, чем толку. – Ну, и где они? – шепчет Мираж почти возмущенно; видно, как двигаются губы в перекрестии оптики и пульсирует артерия на загорелой шее. Пальцы скользят туда обратно по спусковому крючку Флэтлайна. – Хоть метку бы поставил, ворона. Ты их видел? – Нет. Но знаю, что они близко.       Мираж недоуменно прыскает, смотрит влево, вправо и поворачивается к лестнице на второй этаж, когда у него за спиной распахивается дверь. В то же мгновение Бладхаунд стреляют, угождая незваному гостю ровнехонько в глаз и снося фиолетовый щит почти до нуля. Мираж, крутанувшись на месте, довершает начатое тремя быстрыми одиночными выстрелами – двумя в грудь, контрольным в голову. Бладхаунд, ошеломленно моргнув, вспоминают манекены, на которых они с детства упражнялись в метании ножей – у соломенных чучел критически-красной краской смертельного исхода были помечены легкие, сердце и мозг.       Будь такие мишени на игроке, они все сейчас были бы поражены в яблочко.       Мираж защелкивает магазин с патронами, оборачивается и нагло подмигивает им прямо в прицел – чудаковатая манера выражать благодарность.       В завязавшейся потасовке их отряд работает на удивление слаженно: Бладхаунд прикрывают их сверху, Бангалор, обвешанная гранатами и с дробовиком наперевес, стреляет во все, что движется, снося щиты, Мираж методично добивает игроков из винтовки, и когда победа становится до очевидного неизбежна, последний решает позабавиться и ввязывается в рукопашную: ломает обезоруженному противнику ребра, выбивает коленную чашечку и простреливает висок подобранным с пола Мозамбиком, который после прокручивает на указательном пальце и отбрасывает в угол. Бладхаунд не могут отрицать изящества в этих движениях, но на их вкус они слишком театральны. – Уходим. Скоро кольцо сузится, – хрипло бросает Бангалор, переступая через обобранные бездыханные тела; тяжелые армейские сапоги с резиновой подошвой выдают ее шаги с потрохами. Мираж к этому моменту все еще отчаянно мародерствует, потроша чужие рюкзаки и сумки с патронами, как упаковки с рождественскими подарками. – Здесь нет Спитфайра. Я хочу себе Спитфайр! – жалуется он, утирая брызги крови с лица, и неохотно плетется к выходу, окидывая помещение наигранно-разочарованным взглядом.       Бладхаунд, оторвавшись от винтовки, свистят Хугину, клюющему падаль неподалеку, и спускаются вниз на зиплайне, чтобы обыскать наполовину разоренный дом с продырявленной крышей.       Добычи мало, вся низкой пробы, и они уже собираются уходить, когда в глаза им прыгает отраженный солнечный луч. Зеркал здесь нет, стекол в окнах тоже, но при обходе становится видно, как что-то блестит из щели меж половиц. Бладхаунд озадаченно клонят голову и, наклонившись, поднимают квадратный кусочек картона, обклеенный скотчем, очевидно оброненный кем-то в драке. Стряхивают перчатками грязевые капли и налипшие водоросли, поворачивают так, чтобы было видно изображение – почти новое, но сделанное на безумно старый аппарат.       С фотокарточки озорно щурятся двое: исхудавшая женщина, обритая налысо, и Мираж, обнимающий ее за угловатые плечи; поверх его смуглой ладони лежит ее узкая узловатая рука. У обоих улыбки схожи, как две капли воды, идентичные луки губ и глаза цвета янтарного рома, но у женщины морщины на заострившемся лице и катетер для капельницы на сгибе локтя. Из-под обескровлено-бледной кожи, как из-под пергаментной бумаги, проглядывают чернильно-синие дорожки вен. – Надо же, ты ее нашел. У меня карманы, видимо, такие же дырявые, как голова. Благодарю от всего сердца, а теперь не мог бы ты… – окачивают их ледяным тоном, как ушатом воды, и они резко оборачивается, застигнутые врасплох: они не помнят, когда в последний раз кто-то мог к ним подкрасться, и чувствуют парализующую смесь растерянности и восхищения.       Мираж терпит несколько секунд, а после, когда Бладхаунд не кладут фотографию на требовательно протянутую ладонь, красноречиво дотрагивается до Ведомого в набедренной кобуре. У трюкача нервно дергается край рта – он определенно в гневе.       Хугин преданно вспархивает к ним на плечо, сыто пощелкивая клювом. – Она больна? – спрашивают они, и Мираж с окаменевшим лицом опускает руку; вторая все еще барабанит пальцами по револьверу, обещая в любой момент выхватить рукоять. – Да, – неохотно соглашается он, но больше ничего не говорит и смотрит так, будто одновременно умоляет и грозится убить на месте.       Лучше не искушать судьбу другими вопросами.       Они смущенно расправляют уголки фотокарточки и протягивают ее владельцу, осторожно зажав между указательным и средним пальцем. – Она красивая, – искренне говорят Бладхаунд, когда Мираж наконец убирает руки с оружия и прячет возвращенную фотографию за пазуху – у ребер, под сердцем. – Очень, – подумав, смягчается он и делает несколько шагов по деревянному настилу. – И добрая, – бросает он через плечо и убегает вперед, скрипя гнилыми, поросшими плесенью досками.

***

– Слушай, ворона, а ты из какой расы?       Бладхаунд умышленно игнорируют вопрос, невозмутимо устанавливая «Череполом» на разобранную винтовку, покоящуюся у них на коленях, – под Куполом Грома надрывал глотку ветер и горбатыми дюнами пересыпался песок, набиваясь за шиворот, в перчатки и ботинки. Окрест – ни души, одни пустынные колючки да ящерицы, греющиеся на обтесанных до блеска камнях.       Слухи были обоюдоострым мечом – о Бладхаунде говорили тоже. Говорили, будто они – беглый раб из колоний Пандоры, и все их тело в шрамах от хлыстов и клеймах, выжженных за ослушания господ; говорили, что их дар не от богов, но от вживленных в нервную систему имплантов, позволяющих вселяться в Хугина и видеть его глазами, что у них меж пальцев были перепонки, как у летучей мыши, но они их обре́зали, чтобы больше походить на человека, и прочую чушь, которую не было смысла опровергать. Они быстро учатся не обращать внимания и даже усмехаться изобретательности все новых и новых догадок – все были так нелепы и далеки от истины, что со временем стали казаться уморительными.       Рано или поздно вопросы всегда прекращались, – кто-то умолкал из взыгравшей совести, кто-то понимал, что не дождется ответа, и оставлял заведомо тщетные попытки, – но Мираж был то ли непроходимо туп, то ли гениален в своем упрямстве. Он не затыкался ни на минуту. – Явно гуманоид. Руки, ноги там, два глаза. Два же? Ну, скажи, два?.. – повторяет он с набитым ртом, жуя батончик из сухого пайка. – Серьезно, приятель, откуда ты родом? Тебе говорить что ли нельзя? Черт, ну, хочешь, я буду перечислять планеты, а ты только кивнешь или угукнешь, если угадаю?.. О'кей, молчание знак согласия, молчание золото, молчание что-то там еще, не суть важно. Земля, Новерия, Палавен, Тессия, Вермайр, Иллиум, Омега-4… – Зачем ты на арене?       Мираж осекается, радуясь внезапно обращенному вниманию, и даже расправляет плечи, садясь чуть более ровно. – Откровение за откровение, так, что ли? – уточняет он, скептически щурясь и облизывая пересохшие губы, но они молчат, намеренно не давая согласий и обещаний. Мираж сплевывает попавший в рот песок и нервно приглаживает влажные от жары волосы, прочесывая их пятерней. – За выигрышем, за чем еще, – уклончиво бормочет он. – Барменом много не скопишь. – И на что выигрыш? – Э, нет, в эту игру не так играют. Один вопрос, один ответ. И какой вопрос, ровно такой и ответ. Не жульничай. Ты человек? – Нет.       Мираж ждет несколько секунд и возмущенно разводит руками. – И всё? – Какой вопрос, такой и ответ. На что выигрыш? – Ты бывал на Псамате? – подумав, отвечает он вопросом на вопрос и утыкается взглядом в замок из своих переплетенных пальцев. – Говорят, там есть клиника, лучшая во Фронтире. Лечат что угодно. Витилиго, гепатит В, СПИД, онкология в последней стадии: словом, любой каприз за ваши деньги. За ваши большие деньги, – Мираж поднимает на него заострившийся, маниакально блестящий взгляд. – Еще три победы, и у нее будет шанс. Мужчина или женщина?       Бладхаунд, едва успев проникнуться к союзнику слабой, условной симпатией, такой же смутной, как и репутация последнего, вслепую защелкивают приклад и оскорбленно поднимаются с места. Они уважают искренность и иноземные обычаи, но не желают это обсуждать.       К Миражу же возвращается былая веселость. – Если не знаешь, легко проверить, – усмехается он, хлопая себя по коленям и приближаясь к ним по-юношески легкой, танцующей походкой. – Когда промеж ног бьют, очень больно?       Бладхаунд в ответ красноречиво поигрывают охотничьим ножом, целясь как раз в озвученное место, и Мираж миротворчески поднимает руки ладонями вверх, невинно вскидывая домиком брови.       А после рука – настоящая рука из плоти, костей и крови, не та, которую вскидывала, капитулируя, иллюзия – уверенно и крепко ложится следопыту на плечо. Рука безоружна, рука тепла от нагревшего ее солнца, и даже стряхивать ее не хочется, поучительно выворачивая запястье – в жесте нет ни насмешки, ни злого умысла. Бладхаунд впервые ощущают такую странную беззащитность, переводя взгляд с Миража на его близнеца и гадая, когда именно они поменялись местами. Фальшивка тает у них на глазах, послав на прощание воздушный поцелуй. – Вообще-то мне плевать, ворона. Честно, плевать. Только прикрывай мне спину, я, так уж и быть, прикрою твою, а там как-нибудь сработаемся, будь у тебя хоть клюв вместо рта.       Тон у Миража неизменно-шутливый, глаза непривычно-серьезные; улыбка – не гнев – дергает краешек рта. – Меня Элиотом звать, если что. Не рушь только мне репутацию, умоляю, это все-таки секрет, – морщит он нос и до странного по-дружески треплет их по плечу. Должно быть, это что-то значит. Они не уверены точно.       Им хочется ответить тем же, чем-то значимым, весомым. Сказать, что они кочуют сколько себя помнят и не знают своего родного мира; что у них не было ни имени, ни клана и всё это они выбрали себе сами, как и своих богов. Обхватить чужое предплечье, выражая всё сразу: уважение, доверие, обещание одержать победу – вместе; при возможности не одну, все необходимые три, – но обдумывают свои слова слишком долго и не успевают сказать ровным счетом ничего, когда Мираж с фирменным «А тебя одурачили!» соскальзывает вниз по тросу.       Блудхундр молятся и молятся о многом. Они возносят жертвы Велунду, покровителю путников, прося даровать ловкости и быстроты бега, Видару, богу войны, прося об удаче в драке, Скади, богине охоты, прося бесшумной поступи и метких выстрелов. Спасения – для себя, и смерти – для своих врагов.       Они подходят к краю и не сожалеют об упущенной возможности, убежденные – дела всё скажут гораздо красноречивей слов.       Теперь они будут молиться за него.       Не за Миража.       За Элиота Уитта.