Дежавю

      Подопытная Ноль слепнет во время тринадцатого своего эксперимента, и обращай он чуть больше внимания на юмор мироздания, то непременно оценил бы его насмешку над суевериями, магией чисел и теорией вероятности.       Александр Нокс наблюдает – и наблюдает с восторгом, – как ядовито-зеленый дым заполняет капсулу от черного решетчатого пола до потолка, как изгибается и дергается тело, пристегнутое ремнями к стоящей вертикально кушетке, и как бирюзовые радужки выплакивают свой цвет, расплескиваясь мутной молочной поволокой. Бельма, напоминающие капли застывшего воска, говорят за себя достаточно красноречиво, но на всякий случай ученый всё же светит в них карманным фонариком, наслаждаясь мертвой неподвижностью зрачков. Радужки белые, как ягоды омелы.       Нокс самозабвенно мурлычет “O Fortuna” себе под нос, аккомпанируемый писком кардиографа, скрипом ремней и истошными криками, приглушенно доносящимися из-за стекла. Тревожно-оранжевые индикаторы здоровья, сообщавшие о поражении зрительной, нервной и дыхательной системы, отражались в половинках его очков. Показатели невозмутимо переписывались в планшетку, лежащую на внутренней стороне предплечья.       Нокс пребывал в приподнятом расположении духа.       Редко, когда ему попадались такие долгоиграющие образцы, еще реже удавалось поднять концентрацию газа до текущей отметки – его ум устал от банальных асфиксий и гемолизов, он требовал от смерти изобретательности и отчаянно искал вдохновения. Его мастерство ж(аж)дало вызова и получило его даже раньше, чем мечталось.       Девчонка, по всем прогнозам, должна была выкашлять слипшиеся легкие или умереть от кровоизлияния в мозг еще неделю назад, но упрямо продолжала дышать, чем заслужила любознательный оттенок уважения – из подопытной 61137 она превратилась в подопытную Ноль (первую, удостоившуюся такой чести) и стала наблюдаться с тем сортом интереса, который возрастает в геометрической прогрессии. Реакции были необычные, адаптация фантастическая, и Нокс с одинаковым нетерпением предвкушал как побочные эффекты, так и летальный исход – с особой надеждой на спонтанный пневмоторакс или хотя бы инфаркт миокарда. В кармане лабораторного халата он носил сложенный вчетверо листок, на листке – таблица с причинами смертей подопытных, из которой он всё чаял вычеркнуть строчку или столбец, как в бинго.       Когда Ноль от боли выворачивает себе запястья, Нокс заключает, что на сегодня достаточно, и, занявшись анализом полученных результатов, вслепую щелкает рычажком на панели управления. Вполуха слушает, как шипят и хлопают клапаны, оживают капельницы и жужжат запускающиеся вентиляторы – сейчас газ в камере сменится кислородом, обезболивающее, жаропонижающее и успокоительное поступит в катетер на сгибе локтя, ослабится хватка ремней на лодыжках, бедрах и поясе, давая вдохнуть полной грудью и немного размять мышцы, пошевелив онемевшими конечностями. Нокс так же знает, что после этого его окрестят ублюдком, тварью и безумцем, чередуя оскорбления с угрозами, а хрипы с кашлем.       Но вместо этого он слышит опасно участившийся писк кардиографа и недоуменно отрывает взгляд от планшетки.       Ноль бьется в своих путах, как муха в паутине, прогибается в спине: кровь идет у нее из носа, тело прошивают судороги, а вокруг кулаков – это еще что такое? – вьются синеватые искры. По стеклу с треском ползет трещина, в воздухе сгущается запах озона.       Нокс отщелкивает прозрачную крышку и заносит руку над красной кнопкой, готовясь подать по проводам смертельный заряд электричества. Уже опускает ладонь, осторожно касается пальцами пластика – как образец затихает.       Свет в лаборатории мигает несколько раз, аппаратура выключается и включается снова, демонстрируя приходящие в норму показатели. Ноль обмякает, обессиленно повиснув на ремнях, дыхание у нее замедляется. Из-под хлопковой больничной рубашки виднеются маленькие сбитые коленки, из-под растрепанных волос – измученное бледное лицо, залитое потом.       Крышка защелкивается обратно.       Нокс заинтригованно хмыкает, чиркая примечание у себя в листке и, прицепив ручку на нагрудный карман, уходит, стаскивая с рук перчатки. Гасит свет. Запирает дверь. Не замечая, как, подхваченный всполохами, расстегивается обвивающий девичью руку ремень.

***

      Подопытная Ноль ослепла во время тринадцатого (и последнего) своего эксперимента – Нокс это помнит точно. Так же точно, как помнит и дыру в стеклянной капсуле, и взломанный замок, обнаруженные им на следующий день, и записи с камер видеонаблюдения, засекшие не больше, чем размытое движущееся пятно.       Девчонка ниже его на две головы и в два раза уже в плечах, руки-ноги тонкие, как лапки насекомого, маленькая грудная клетка, ночной мотылек с оборванными пепельными крыльями, – Ноксу кажется, стоит ему надавить пальцем, и позвоночник у нее разломится напополам, хрупкий, как стекло. – Меня зовут Рейф. У нас есть дело, – заявляет Ноль, невозмутимо глядя на него пустыми глазами, не узнающими лица в своей слепоте, и он понимает, что эксперимент еще не закончен.       Александр Нокс наблюдает – и наблюдает с восторгом, – за коллекционной тропической бабочкой, которую ему посчастливилось искалечить: та порхает на новых крыльях, прекраснее и лучше старых, но ветер продувает сквозь грубо наложенные швы. Рэйф подергивает головой на резкие звуки, как летучая мышь в пещере, морщится от вспышек головной боли, хватается за виски – но взамен получает нечто большее, чем зрение: голоса в голове, шестое чувство и дар, ломающий само пространство и время – чистая квинтэссенция власти.       Когда Рэйф, острая, как клинок излюбленного куная, рябящая искристым индиговым током, угловато-изломанная, как неправильно сросшаяся кость, в прыжке замахивается и обрушивает чудовищный удар на чужую челюсть, то у поставленного на колени соперника со смачным хрустом сворачивается шея, а Каустик, наблюдавший за казнью со второго этажа ангара, как за балетом – с балкона оперного театра, решает быть в кой-то веки честным и хлопает в ладоши.       Раз, два, три.       Рэйф озадаченно оборачивается на аплодисменты, хмурится чужому восхищению перед отвратительным, уродливо-аморальному обожанию безобразного, но, в конце концов, когда хлопки умолкают, улыбается Ноксу бледными обескровленными губами, задерживая на нем долгий, оценивающий взгляд. А после развоплощается в воздухе – лишь затем, чтобы спустя мгновения материализоваться у него за спиной, стащив с пояса одну из бочек с газом и с неподдельным интересом ворочая ее в руках.       Нокс следит за ее паучьими пальцами краем глаза, разглядывает меловую кожу, из-под которой проглядывает синий венный яд. Искры, потрескивая, выступают поверх него, окольцовывают ей запястья электрическими наручниками. – Занятные, – заключает она, возвращая диск, и тот играючи умещается у Нокса в ладони, как уместились бы оба ее запястья; ей же только что приходилось держать его двумя руками. – Какой эффект?       «Лечебный» – думает он произнести с издевкой, разорвать черную ткань ловушки прямо здесь, довести опыт до логического завершения, пока его не узнали, не вспомнили, не разоблачили. Он всерьез учитывает, обдумывает эту возможность, прикидывает, куда спрятать тело и как объяснить его пропажу третьему члену отряда – нелепому роботу-разведчику.       «Смертельный» – хочет он предупредить, потому что такой союзник, пусть даже временный, ценнее, чем он хочет признавать, и внезапно эксперимент хочется продолжать, а не заканчивать так скоро.       Но вместо этого Каустик лишь проворачивает свое изобретение в руке, обтянутой в толстую резиновую перчатку – такую не прожигают химикаты, не разъедает кислота, не пробирает тепло прямого прикосновения, – и бросает ей диск обратно, следя за изумленным искривлением мимики. – Используй, узнаешь, – предлагает он и, когда выпадает шанс, то не размещает ловушку сам, как сделал бы обычно, но сторонится, отходит назад. Уступает место даме.       Дама умна достаточно, чтобы заметить предоставленную возможность, оценить по достоинству, скосить украдкой прищуренный взгляд: ангельское лицо, дьявольская улыбка. Поступь тихая, как у тени, солнце едва не просвечивает сквозь миражно-полупрозрачную бумажную кожу – опрометчиво обосновавшийся на подземном уровне фермы отряд не замечает серого привидения, не слышит шепота его шагов и беспокойного ветра, следующего за ним по пятам.       Когда диск падает на дно ямы и начинает шипеть, как разбуженная кобра, ни единый нерв не смеет дрогнуть у девчонки на лице.       Рэйф присаживается на корточки у края круглой решетки, упирается локтями в колени, наблюдая – и наблюдая с восторгом, – как скрючившиеся личинками незнакомцы кашляют, и хрипят, и задыхаются кислотно-зеленым дымом, хватаясь за горло так, будто его перерезали.       В том, как она наклоняет голову, какое хладнокровие источает, Нокс усматривает неуловимое сходство. То зерно легкомысленной жестокости, с которым дети, шутки ради, вырывают крылья жукам, отрубают хвосты ящерицам, проверяя, отрастет ли новый, пристреливают птиц из рогаток, мучают, препарируют, издеваются без цели над всем, что меньше и слабее, и зерно это не прорастает в цельных умах. Те же, что раздроблены с изнанки, извращены, обглоданы, с возрастом учатся грамотно уточнять понятия: не пытка, а вивисекция. Не наслаждение, а научный интерес.       Не одержимость на грани маниакальной, а безобидное (почти) увлечение.       Нокс жалеет, что не стал легендарному моменту свидетелем: не видел, как жертва обращается в хищника, как рождается канатоходец по тонкой грани измерений, мастер смерти, что еще посоревнуется с ним в изощренности.       Механический голос безучастно объявляет нового лидера по убийствам, на экранах тут и там загорается черно-фиолетовая фигура, и нервы в нем звенят от иррациональной гордости и, пожалуй, восхищения.       Когда они победят – а в том, что они победят, он не сомневается более ни секунды, – он представится настоящим именем. И даже, возможно, назовет ей её собственное: у него хорошая память на медицинские карты подопытных.

***

      Подопытная Ноль лишается зрения во время тринадцатого своего эксперимента – но Рэйф, его бесспорно лучшее творение, по-настоящему слепнет лишь сейчас: сквозь оконные решетки видно, как девчонка, окруженная клубами зеленого дыма, падает на колени и хватается за горло, задыхаясь, оседая, упираясь в пол дрожащей рукой, не выдерживающей веса обмякающего тела. И прежде, чем потерять сознание, на лице у неё проступает ужас – она узнала запах. Узнала громоподобный стук обезумевшего сердца, шипение в ушах, послевкусие на языке – не могла не узнать. Они должны были преследовать её в кошмарах, он бы оскорбился на меньшее.       Нокс смотрит в прицел препарирующим, сквозным рентгеновским взглядом, считает разорвавшиеся бочки, прикидывает концентрацию газа: у девчонки две-три минуты до остановки сердца (или асфиксии, или гемолиза – он не знает наверняка). И его не должно это теперь заботить: Ноль уносит с собой в могилу их последних соперников, – становится чемпионом посмертно, опоясывает титулами вымышленное имя, – но отчего-то мысль эта мерзкая и склизкая, а разочарование в нем граничит с обидой на неоправдавшиеся надежды гипотезы, которые никогда уже не получиться опровергнуть или доказать. – Похоже, мы с тобой чемпионы, друг, – жизнерадостно оповещает Патфайндер. – Дай пять!       Каустик раздраженно выдыхает, бросает винтовку на траву и спускается вниз по холму, оставляя робота стоять с неловко поднятой рукой.       Заклинившую дверь в дом приходится выбивать ногой – в петельном проеме застрял желтый диск из-под разорвавшейся бочки. В воздухе еще стоит зеленоватая дымка, ядовитые пары плавают под потолком. Нокс равнодушно пересекает комнату, переступает через неопознаваемые изуродованные тела, всё еще сводимые предсмертными судорогами. У последнего изо рта идет пена, в грудной клетке булькает кашель.       Рэйф, уязвимая, безобидная и совершенно на себя не похожая, обнаруживается в углу – свернувшаяся в позу эмбриона и уткнувшаяся носом в сгиб локтя, с искрящимися подергивающимися пальцами и умиротворенным мертвенно-бледным лицом.       Нокс смотрит на неё несколько мгновений, оценивая, примиряясь, рассчитывая, как подступиться, после чего надевает на неё маску, подключенную к его кислородному баллону, и поднимает на руки – в той же позе, в какой лежала: вместо того, чтобы откинуть голову и повиснуть безжизненным грузом, та плотнее сжимается в ком из костей, плоти и оголенных нервов.       Как только они выходят на воздух, а Нокс укладывает свою ношу на траву, опускаясь на колени подле, Патфайндер, подлетевший к ним длинными пружинистыми шагами, уже извлекает из рюкзака большую аптечку и шприцы, готовясь вколоть всё и сразу, но доктор не без брезгливости выбивает пачки стимуляторов у него из рук. Те содержали в себе такую ядреную смесь обезболивающих, кровоостанавливающих и противошоковых средств, способствующих до кучи быстрой регенерации тканей, что наверняка остановят Ноль сердце, если с этой задачей не справятся побочные эффекты газа. – Не поможет, – коротко цедит он сквозь зубы. – Дефибрилляция тоже. – В таком случае рекомендую срочно начать реанимационные мероприятия, – находится Патфайндер. – Затруднен оборот воздуха через легкие, требуются искусственное дыхание и непрямой массаж сердца.       Нокс, занятый тем, что плотнее прислонял маску к чужому носу и рту, отвлекается, моргает и медленно, угрожающе медленно поворачивает голову. Смотрит – долго, тяжело, исподлобья – и продолжает смотреть после того, как робот оглядывается себе за плечо, не понимая, куда направлено такое количество ненависти. – Думаю, вам следует приступить сейчас, если хотите, чтобы.. – начинает тот и неловко осекается. Каустик продолжает пялиться на него, как на таракана, которого не выходит пришлепнуть тапкой.       Патфайндер, понимая, что должен ощущать себя безмозглым, но не понимая отчего именно, недоуменно щелкает оптикой в ответ. Фокус камеры останавливается на собеседнике, берет его крупным планом, отдаляет обратно. – У меня нет респираторной системы, – оправдывается он очень неуверенно, с предельной осторожностью и сомнениях во всех своих знаниях анатомии вместе взятых, потому что от обращенного к нему взгляда начинало казаться, будто он вполне себе в состоянии таковую отрастить. Смайлик у него на нагрудном экране изгибает улыбку в обратную сторону и обзаводится нервной капелькой пота на лбу.       Когда атмосфера накаляется достаточно, чтобы робот растерянно заозирался по сторонам, то ли ища спасения, то ли гадая, куда бы улизнуть, Рэйф жадно хватает воздух ртом и закашливается, стряхивая кислородную маску с лица.       Пискнувший от облегчения Патфайндер, вновь источая неискоренимо-искреннее дружелюбие, неловко прощается с неправильно-безрадостными чемпионами и удаляется в неизвестном направлении – слышно, как неподалеку крюк глухо вонзается в землю и сматывается трос; Нокс же удовлетворенно поднимается на ноги, попутно окидывая подопытную Ноль скептическим взглядом от головы до пят. Та, воя сквозь стиснутые зубы, взрывала пальцами дерн, пачкала руки землей. – Ты, – шипела она по-змеиному, и злые слезы, сцеженные угарным газом, удушьем и болью в ребрах, катились из ее молочно-белых глаз. – Почему именно ты?       У девчонки срывается голос и до тщетного тщательно продуманная месть: она мечтала, грезила о ней так долго, баюкала её и лелеяла, клялась себе её свершить. Каустик легким, до безобидного безболезненным движением выбивает кунай из ослабшей, обессиленной руки: Рэйф выхватывает его из ножен на голени, но делает это так заметно, точно хочет, чтобы ее остановили. Оставшись безоружной, она пытается взбрыкнуть ногой и скалится ему в лицо: – Ненавижу.       Нокс невозмутимо перехватывает два её опоясанных вспышками запястья, прижимает сверху над головой, точно пришпиливает булавкой – у нее нет сил отбиться, нет сил раствориться в пустоте и вынырнуть у него за спиной. Только преданная, неотступная ненависть из убогого упрямства, присосавшаяся к ней, как паразит, и пьющая из нее все соки. Иссушенная гневом, умытая слезами, она снова казалась осколочно-стеклянной, как и Рене Блази, пристегнутая ремнями к койке и беспомощно обругивавшая его отборной тифонской бранью. – Вранье, – отрезает он. – Ты ненавидишь претерпленную боль, но благодарна за её последствия. Процесс необратим, а ты и не хочешь обращать его вспять. Ты рада власти у себя в руках. Так за что ты рвешься мне мстить? Чего ты добьешься убийством создателя, подарившего тебе твоих ангелов-хранителей? – Я не просила о таком подарке, – рычит Рэйф в ответ. – Ты не давал мне выбора. Я тоже его тебе не предоставлю. Будем квиты. – И я буду ждать с нетерпением. А пока... – Нокс отпускает скованные затекшие запястья, выпрямляется в полный рост, отступает на шаг. И протягивает руку. – Оставь это ребячество. Ты здесь явно не по мою душу, так почему бы не сосредоточиться на чем-то важном?       Он следит, как полощется в белых глазах неразведенный хлорид серебра – вспоминает, как на его месте смотрелся ядовитый медный купорос. Блуждание сомнения с их изнанки и впрямь напоминает химическую реакцию – непредсказуемую, необратимую, рискованную, – но над протянутой предложением помощи рукой, осматриваемой с таким остервенением, точно вознамерившись мясо отделить от кости, измываются исключительно законы физики.       Каустик думает о том, как плавится доведенный до каления металл, как искры бьют между катушек, как с жадным треском сталкиваются два магнита – естественные, неизбежные последствия накала; они достигнут и их, просто вероятно позднее, – и чувствует, как воздух сгущается озоном в преддверии молнии. Заостренное гневом лицо смягчается, пепельная дымка уходит из прояснившихся, осветленных глаз – Рене Блази выдыхает, расслабляя напряженные плечи, искры скатываются с её пальцев и теряются в земле. Значит, решено.       Подопытная Ноль умирает во время четырнадцатого своего эксперимента.       Рэйф крепко сжимает его ладонь.