Скитлс

— Если хочешь, давай побудем здесь. — Хочу. — выпалил я так быстро, будто если не отвечу вовремя, это всё исчезнет. Если честно, я вообще не понимал, что и думать. Последний раз я пытался заводить друзей в начальной школе, и, как вы помните, я завел всего одного — ну, то есть, мой коэффициент полезного действия в этом плане отчаянно стремился к нулю. Я уже говорил, что у меня не было особой способности к коммуникации, мне вполне хватало Серёжи для закрытия всех потребностей в социальных связях, поэтому кроме него я ни с кем не общался. Мы с ним часто обсуждали, что неплохо было бы уже обзавестись девчонками, в нашем-то возрасте, но после этих разговоров мы обычно шли есть чипсы и играть в приставку. Как вы понимаете, девчонки так особо не заводятся. Я, конечно, знал, что родители наверняка отправили меня в лагерь именно для того, чтобы я ещё с кем-нибудь познакомился, пообщался и, в целом, перестал быть таким сычем. И я вроде как познакомился. И пообщался. Только после разговора с Эдиком у меня было странное ощущение, будто я завожу себе не совсем друга. Ходят вообще друзья смотреть на звёзды? Не странно ли вот так стоять тут на крыше ночью вдвоём? Не похоже ли это на те занятия, из-за которых Эдик опять может усомниться в моей ориентации? В целом, какое мне дело, что он подумает, главное же, что я в себе не сомневаюсь. У него конечно здорово получилось меня взбаламутить и подселить мне эту дебильную идею в голову, но это в принципе от того, что я легко внушаемый — вы это можете понять по тому, что я стою ночью на крыше заброшенного здания просто из-за того, что парень, которого я едва знаю, сказал мне вылезти из окна и идти за ним. Кто знает, что вообще на уме у Антона, вдруг он такой же, как этот психованный? Может, он вовсе не пытается со мной подружиться, и в его понимании это сейчас романтическое свидание, но как бы-то ни было, я категорически не разделял этот сомнительный вайб. Боже, о чем я вообще думал, конечно, Антон не такой. Не может в лагере быть такой высокой концентрации этих пенсексуалов, прости-господи. Надо было гнать эти мысли из головы, но они всё равно возвращались и жужжали противным роем. Скажи мне ещё пару дней назад, что я буду вообще в принципе задумываться о вопросе своей ориентации, я бы наверное даже фыркнул от такой нелепицы и абсурда, но Эдик перемешал мне все карты и заставил меня думать, будто бы такое в принципе возможно. Бред. Дело же не в том, как я выгляжу и как я себя веду. Был очень простой факт, о который разбивались все Эдиковы корабли подозрений — мне никогда в жизни не нравились парни. Не было момента, чтобы я задумывался — вот бы щас стянуть с какого-нибудь пацана штаны, или мечтал об обнимашках под одеялом, или, прости-господи, о поцелуях с парнем. Все мои воображаемые поцелуи в голове происходили с девчонками. Тоже, к сожалению, воображаемыми. Поэтому я немного успокоился. Мне не нравятся парни, — поставил я точку в своей голове. Так девочки тебе тоже не особо нравятся. — гнусно посмеивалось надо мной моё собственное подсознание, и я чуть ли не вслух попросил его заткнуться. Сдержался. Вернувшись мыслями на крышу, я увидел, что Антон перелез через парапет и уселся на самый край, свесив свои длинные ноги вниз. Я смотрел и думал, что он пиздец какой-то бесстрашный, потому что постройка хоть и особо не была высокой, но и не вызывала у меня особого доверия в сторону своей прочности. Но от нечего делать я перелез следом за ним и сел рядом, не стоять же, как ебанату, посреди крыши. — Только не упади, я тебя прошу. — он легко оттолкнул меня ладонью от края, когда я зачем-то решил посмотреть вниз под крышу, — Лететь далеко и больно. Рука Антона касалась моей груди всего секунду, но когда он её убрал, в месте касания вдруг стало прохладно. Его ладони всегда были очень тёплыми, и я подумал, что это наверное здорово, жить с нормальными руками, а не с ледяными, типа моих, которыми можно буквально пытать людей, засовывая холодные пальцы им под одежду. — У тебя очень тёплые руки. — зачем-то я сказал об этом вслух, и у меня моментально возникло желание ударить себя с размаху по лицу. Ну я и еблан. Я минуту назад: — Боже мой, я так боюсь, что кто-то ещё решит, что я гей, а это точно не по-гейски, смотреть на звёзды? Также я: — У тебя такие тёплые руки. Чё еще придумаешь? Красивые глаза? Мягкие губы? Ебанат. — Э-э, да вроде обычные, как у всех. Я же не... О господи, да ты гонишь?! Антон не смог договорить, потому что я слегка дотронулся тыльной стороной ладони до открытого участка его шеи, чтобы показать наглядно, что значит его «как у всех». Он резко дёрнулся, даже, кажется, немножко вскрикнув: — Ты вообще давно проверялся? — он протянул ко мне ладонь, бесцеремонно взяв мои холодные пальцы и повертев их в руках, — Может, ты умер и не знаешь об этом? — Да не, мне нормально. — ответил я, освобождая ладонь от его тёплых длинных пальцев. Перспектива держаться за руки под луной меня не привлекала от слова совсем. В этот момент я начал понимать, что только сильнее закапываю себя своим же отношением. Тот факт, что я намеренно избегаю чего-то, что ставит мою натуральность под сомнение, как раз-таки, блять, и ставит мою натуральность под сомнение. Я мог лежать часами у Серёжи на животе и ни разу в жизни до этого дня не задумывался, что в этом может быть что-то гейское. Не случись разговора с психованным, я бы щас спокойно мог сесть поудобнее, а не думать о том, как бы не коснуться случайно ноги Антона и не сделать ситуацию ещё более неловкой. Короче, моя голова стала моим главным врагом. Чем больше я об этом думал, тем больше мне не нравилась в целом эта ситуация и тем больше мне казалось, что наше общение с Антоном — это что-то ненормальное. А я просто хотел завести себе друга. И всё. Я подумал о том, что стоило бы как-то обсудить с ним этот момент, но я решительно не понимал, как сделать это без подозрений. — Ты привёл меня сюда, потому что ты панксексуал? Бред. Я даже не помню, как там правильно это слово произносится, чтобы так уверенно им аппелировать в разговоре. — Почему ты со мной общаешься? Тоже не подходит. Как мы помним, он может задуматься над этим, а это мне совсем не на руку. — Тебе когда-нибудь нравились парни? Ну это вообще габелла. Звучит так, будто это я пытаюсь его склонить на гейскую сторону, и тут, очевидно, будет два варианта развития событий. Первый — упаси, конечно, господь, — ему реально нравятся парни, и чёрт вообще знает, к чему может привести моя инициатива начать этот разговор. Второй, более очевидный — ему не нравятся парни, и в ответ на мой вопрос он резонно спросит, не ебанулся ли я, а я ничего не отвечу, потому что он уйдёт и больше мы общаться не будем. Я проведу остаток сезона, гуляя с психованым пидором, а потом вернусь в свою сычевальню. Вообще я конечно уже здорово так размечтался. Что щас как заведу друзей — вот уже почти двоих кандидатов, получается, нашёл, ну с огромной натяжкой, в виду разницы в интеллекте, ещё Дима, — как приеду в Питер, и как их всех с Серёжей познакомлю, и мы будем тусить все вместе. Может, разве что, без Эдика, потому что его компания не тусит с такими как мы, потому что у нас нет крутых прозвищ. Серёжу я называл «Серёженька-Пироженка», а он меня — «Леголарс», как вы понимаете, в крутых компаниях на таких прозвищах далеко не уедешь. Но по факту на данном этапе я ещё даже одного-то друга не завёл, и сейчас был в опасной близости от проёба и со вторым тоже, потому что глубоко забрался в свои мысли, прослушав, что мне сказал Антон, и теперь просто смотрел на него, глупо улыбаясь и надеясь, что это был не вопрос. Тем временем он рассмеялся: — Понятно, видимо ты не в курсе. Это был вопрос. — Это из-за того, что мы находимся далеко от крупных населенных пунктов. — пояснил он мне, и я глупо кивнул, понятия не имея, где началась нить этого разговора. Стоило, конечно, быть повнимательнее, и напрячь там свои отделы мозга, отвечающие за коммуникацию, но у меня получалось только в принципе напрячься полностью. Я был как сдавленная пружина, или как тот парень из мема — красный и с выступающей веной на лбу. Ещё меня немного трясло, и Антон это, к несчастью, заметил. — Тебе холодно? — Нет. — я ответил так громко, что слева даже донеслось тихое эхо моего сорвавшегося голоса. Антон вздрогнул от неожиданности, а ещё наверняка решил, что у меня какие-то проблемы с головой. Если честно, мне и правда было немного прохладно, но после сегодняшнего происшествия я бы не признался в этом, даже если бы у меня с носа уже свисала сосулька. — Хорошо, но ты если что не молчи, я тебе могу кофту свою отдать. Спасибо, вот только этого мне ещё не хватало. Я пробубнил что-то про то, что здесь даже жарко, и что мне определенно не нужна никакая кофта, и Антон пожал плечами, мол, как хочешь. В ту же секунду он засунул руку в карман, зашелестев какой-то оберткой, и в свете луны я увидел знакомую ярко-красную пачку с конфетами: — У тебя с собой целый запас «Скитлса», что ли? — Пачек двадцать взял с собой, или даже больше. Ешь. — в приказном тоне закончил он, и я зацепил из пачки несколько гладких разноцветных кружков. — Так вот, — он продолжил разговор, начало которого я упустил, — Это Меч Ориона, он только в определенное время года появляется. Его легче всего найти — это линия из трёх звёзд. — Да тут везде линии из трёх звёзд. — Прямая линия. — терпеливо пояснил он, явно теряя надежду найти у меня какие-то проблески интеллекта. — А, прямая... Вот эта вроде похожа на прямую. — я ткнул пальцем в звёздное небо, аккурат попав на тонкую прямую линию из трёх небольших звёзд. Антон слегка покачал головой, взял мой палец и перевёл его по часовой стрелке вниз: — Я забыл уточнить, что звёзды в этом созвездии яркие и крупные, видишь, они отличаются от тех, что рядом. Я видел. Наверное. Просто осознать это у меня не получалось, из-за обжигающе тёплых пальцев, что сомкнулись вокруг моей кисти и направляли мою руку по небосводу: — Большая медведица, а рядом — Малая, Гончие псы, Андромеда, Цефей... Антон оставлял воображаемые метки на карте звёздного неба, а я просто слушал и старался не думать о том, на что это всё похоже. Но потом всё стало совсем странно. Он опустил мою руку вниз, но не разжал её вовремя, и поэтому моя ладонь так и осталась лежать у него на коленях, заключённая в его длинные пальцы едва-едва касаясь. И, по хорошему, мне бы убрать её, но чёртов свежий воздух, я же говорил, что он плохо на меня влияет. И Антон так увлечённо рассказывал про Млечный Путь, что я не хотел даже на миг тревожить и прерывать его, забирая из тёплой ладони свою руку. Он наверняка неосознанно проводил подушечкой пальцев по запястью, только лишь потому, что весь из себя слишком шебутной и не может сидеть спокойно, но мне хватило и этого, чтобы по спине побежали мурашки. Просто ветер на крыше холодный, а руки тёплые. Только поэтому. Но факты про Млечный Путь закончились, а вместе с ними и мучительно обжигающие касания, Антон поспешно одернул руку, понимая, видимо, что увлёкся, а я понял, что у меня во рту растаял до мягкой тянучки лимонный Скитлс, потому что всё это время я не мог даже пошевелиться. И ситуация в целом вполне обычная, просто странно это всё — сидеть ночью на крыше под звёздами, но опять же, всё зависит от восприятия. И вот в этот момент мое восприятие мне уже не нравилось. — Мне кажется, нам нужно идти. Уже скоро будет светать. — я сказал это не столько потому, что на горизонте небо уже становилось чуточку светлее, сколько от страха за направление своих мыслей. И лучше бы вам не знать, куда они меня вели. Антон вздохнул и грустно улыбнулся, соглашаясь со мной. Мы возвращались обратно почти в полной тишине, только иногда останавливаясь возле каких-то незнакомых мест, и Антон терпеливо рассказывал мне о каждом. Так я узнал, что в лагере есть бассейн, спортивный зал, и всякие секции, вроде макраме и пошива мягких игрушек. Если бы они действительно наняли Антона в качестве экскурсовода, то у этого места явно прибавилось бы популярности, потому что лагерь начал мне нравиться. Хотя, что-то мне подсказывало, что это вообще не заслуга зала для макраме и бассейна. Когда мы подходили к нашему корпусу, уже начало ощутимо светать, и я почувствовал свежий запах утренней росы и в сумерках начал видеть очертания. — Спасибо, мне очень понравилось. — мы подходили к окну в мою комнату и я не смог сдержать при себе искреннюю благодарность за ночную экскурсию. Мне казалось, что он сейчас рассмеется и уйдет, но он лишь сказал, что надеется, что я запомнил хоть одно созвездие. Я запомнил все. — Давай, я помогу тебе подняться. Я залез обратно в окно и уже с подоконника шепотом пожелал Антону спокойной ночи, правда, на тот момент я его уже не видел, так что просто на шару помахал рукой в его сторону. — Спокойной ночи, Арс. — донеслось из полумрака и я от чего-то глупо улыбнулся. В этой фразе для меня было что-то совсем тёплое и дружеское, потому что «спокойной ночи, Арс» я обычно слышал только от Серёжи. Для мамы я на всю жизнь был Сеней, для папы — Арсений, а кроме них мне особо никто спокойной ночи больше и не желал. Я защелкнул ручку и с той же тупой улыбкой аккуратно пытался слезть с подоконника, не разбив при этом голову об железную спинку кровати. В следующую секунду я поднял взгляд и чуть не заорал от неожиданности, потому что из темноты за моими пируэтами спокойно наблюдал Эдик. Он сидел на своей кровати, в снятых наушниках на его плечах еле слышно что-то стучало, и даже в почти полном отсутствии света я смог разглядеть на его лице самодовольную ухмылку. — Даже не смей мне ничего говорить... — я зашипел на него и он беззвучно рассмеялся: — Спать ложись, Белоснежка. У меня ещё будет время сказать тебе всё, что я думаю. Я разулся и упал на кровать без сил, услышав, что Эдик последовал моему примеру. Минут через двадцать я услышал его тихое сопение, а ещё через какое-то время стихли и глухие басы в его наушниках, значит, прошёл уже как минимум час — за эти дни я уже запомнил, что его таймер выключения в Споти стоит именно на это время. За этот час я даже толком не смог закрыть глаза. Ноги уже тянуло неприятной усталостью от непривычно долгой ходьбы, у меня немного болели руки, а голова в принципе ощущалась как большой кусок полого свинца, но уснуть у меня всё равно не получалось. Я думал о том, как все это странно и непривычно для меня, и ещё о том, что мне стоит перестать вообще думать об этом и отпустить ситуацию. Постараться быть попроще что ли, потому что я весь был ходячим обдумыванием всего, что происходит в моей голове. Там ещё откуда-то возник образ Сережи. Он поправлял свой дурацкий хвостик и говорил мне, в который раз, что я забрался в свой кокон и не хочу из него вылезать, поэтому ничего интересного со мной не происходит. Уже становилось совсем светло, и я понял, что подъем через пару часов и мне стоит хоть немного поспать.

***

То, насколько дебильной идеей являются ночные прогулки ты осознаешь только утром. Когда от недосыпа тебя немного потряхивает, а глаза в принципе отказываются открываться и сохранять это чудовищное положение. Подъемный колокольчик по моим ощущениям прозвенел минут через пятнадцать после того, как я наконец смог уснуть. Он отбился от стен моей черепной коробки и остался там на весь длинный день, отзываясь болью на любой резкий и громкий звук. Я просто начал существование в этом саморучном аду, не замечая, что происходит вокруг. Не удивительно, что пока я шёл в комнату с умывальниками, я чуть не снёс с ног какую-то темноволосую девочку, потому что запнулся в коридоре об мешки с постельным бельём и грациозно полетел вперёд. Она оттолкнула меня, когда я ещё даже не успел до неё долететь, и так громко цокнула, что звук мгновенно отозвался в моей в голове острой болью: — Да куда ты прёшься, бл...? Конец слова она не договорила, вспомнив, видимо, где находится и обернувшись в сторону вожатской, где в дверном проеме стояла Оксана, наблюдая за нашей премилой светской беседой. Что ж, договаривать там особо было и нечего, я бы понял всё и без слов. — Кузнецова, выбирай выражения. — спокойно отозвалась Оксана, и девчонка так глубоко закатила глаза, что я на секунду подумал, что она их больше не сможет вернуть в исходное положение. Удостовериться в этом у меня не подвернулось возможности, потому что она резко развернулась, чуть не хлестнув меня густыми волосами по лицу, и скрылась в стенах своей комнаты. И вот как мне, простите, познакомиться с ними, если они все делают такие сложные лица на любое взаимодействие? Почему в фильмах, если ты случайно столкнёшься с девчонкой, это в итоге становится красивой историей любви, а в жизни она испепелит тебя взглядом и покроет матом сверху, тут же исчезнув из вида. Они ещё ходят всегда вместе, как к кому-то из них вообще можно подойти? — Да ну что ты, конечно нет... — я услышал слева от себя громкий девичий смех и мгновенно обернулся на источник новой волны моей головной боли. Но на несколько секунд я даже смог о ней забыть, увидев Антона рядом с высокой симпатичной девчонкой. Он что-то негромко ей рассказывал, размахивая своими ветряными мельницами, которые он называл руками, а она громко и искренне смеялась. Определенно не закатывала глаза и не цокала, как я успел заметить. А ещё я заметил её взгляд. Она не сводила с него глаз, пока он вырисовывал в воздухе какие-то фигуры, и по-дурацки улыбалась, будто бы ее хорошенько так шарахнули по голове чем-то тяжёлым. Наверняка он ей нравился, и, без всяких там Эдиковых бредней, я вполне хорошо мог её в этом понять. Антон был одним из тех парней, которые в принципе нравятся девочкам. Очень нравятся девочкам. Очень. Он высокий, у него э-э... Ну, ровное лицо там, симметричное, кожа нормального цвета. У него светлые волосы, а это уже что-то на грани читерства в вопросах популярности у девчонок. В целом, где-то 8/10 по внешности, где 10/10 это какой-нибудь Гослинг, Холланд или Тойота Шевроле, прости-господи, или как его там. Антон объективно симпатичный. Мне бы и поспорить с этим, да не получается, потому что у меня вроде как есть глаза, соединенные с мозгом. Но дело все было даже не в этом. Я знал, что будь Антон даже самым обычным заурядным парнем, типа Егора с нашей комнаты, или того же Димы, наверняка в его популярности среди девчонок ровным счетом ничего бы и не поменялось. Потому что важно было то, как он себя ведёт, а не то, как он выглядит. Он слишком яркий, громкий, поглощающий всё внимание вокруг на себя. Как та чёрная дыра, про которую он мне на крыше рассказывал, уебанское сравнение, согласен, но я и не Антон, чтобы придумать чего получше. Он, кстати, как я и говорил, вёл себя так, будто впервые в жизни меня вообще видит, а для Димы я вообще существовал только в пределах нашей комнаты. Только Эдик под вечер на лестнице возле корпуса нерешительно попробовал достать меня с вопросом, что я делал всю ночь на улице, но я пробубнил ему что-то про срочные дела и ушёл в комнату. Я видимо забыл, что он живет со мной, и поэтому когда он через минуту пришёл следом и сел на соседнюю кровать с выжидающей улыбкой, мне пришлось всё же рассказывать ему о прогулках с Антоном. — Вот. — подытожил я короткий рассказ без особых подробностей, — Мне вчера всю ночь казалось, что это как-то, ну... Не знаю. — По-гейски? — бесцеремонно уточнил он и я даже шикнул на него, потому что хриплый голос этого придурка можно было услышать за версту, — Да нет, что ты, нисколько. — Правда? — спросил я, успокаиваясь. — Нет, неправда. Это пиздец, как по-гейски. — Блять. — я шумно выдохнул в ладони, распластавшись на своей кровати. В этот вечер я благодарил всех известных мне богов, что дискотеки идут только по чётным дням, поэтому, не дождавшись даже объявления об отбое, я отъехал на боковую, отобрав предварительно у Эдика наушники. Проснулся посреди ночи, когда мне в уши заорали Рамштайн. Вот так попроси у друга создать тебе плей-лист для сна, спасибо, блять, Сережа. На часах было почти два, и, видимо, из-за того, что я лег раньше восьми, я чувствовал, что почти выспался. Моему режиму можно было только посочувствовать. От нечего делать я поперся в туалет, светя фонариком на телефоне себе под ноги. Всё в целом шло хорошо, но, когда я возвращался обратно, я снова сильно о чём-то задумался и с грохотом влетел в скамейку, стоящую прямо посередине. Я выругался громким шепотом, молясь, что никого не разбудил. — Арс? — донеслось из темноты приоткрытой комнаты. Мои молитвы в этот день игнорировались со страшной силой.