Марьяж

      Кругом пахнет мокрым асфальтом и гарью. За уходящими на северо-запад (а точно ли?) тучами по небу тянется грязно-серое пятно. Чонгук по привычке хочет обернуться, увидеть хмурое лицо командира и спросить, что стряслось, но вовремя себя останавливает. Не хватало ему еще и жить призраками прошлого.              Чонгук делает несколько шагов, сливаясь с толпой, и бредет куда-то вглубь аэропорта, привычно (но уже не так, как раньше) цепляя на лицо глупое счастливое выражение.              Его снимают. Конечно же, снимают. Два года в армии не сделали его вновь неизвестным, пухлощеким и крупноносым Чонгуком, а потому стоило с достоинством возвращаться домой. Жаль лишь, что его дом до сих пор не вернулся на родину.              Фансайтов он не узнает. Машет рукой, улыбается, удобнее перехватывая тяжелую армейскую сумку, но не узнает. Думает, что либо девушки давно охладели к нему и (совсем не) легкому заработку денег, либо их сменили другие. Моложе и бойче, с дорогущими зеркальными фотоаппаратами, которые Чонгук мог бы с легкостью купить у них всех, но не стал бы. Его фотоаппарат, на самом деле, намного лучше.              Круче.              Его ему, на самом деле, подарил Тэхен.              Было как-то так — как всегда непонятно и мило, как-то неловко и так, как мог только Тэхен.              — Чонгук-а.              — Ммм?              — Я купил тебе кое-что, посмотришь? Вон там, на столе, в черно-желтом. Если я промахнулся с маркой, ты только скажи — у меня под кроватью еще пять. На всякий случай.              Чонгука устроило. Очень. И плевать он хотел на марку фотоаппарата, потому что годовщина — потому что тоже кое-что подготовил и желал подарить. Одарить. Быстрее, быстрее, быстрее.              Другое дело, в аэропорту быстро не походишь. Еще и когда тебя снимают: с самолета, в военной форме морского флота, красивого, но уставшего и далее, далее, далее. В конце концов, его ловят за локоть. Седжин смотрит серьезно, но с ненормальным для взрослого мужчины облегчением — наконец-то, последний ребенок вернулся домой. Чонгук бы, услышь он такое, поспорил. Его дом все еще не вернулся на родину.              — Быстрее, — торопит Седжин, забирая из рук Чона сумку. — Тебе еще предстоит перелет сегодня.              — Перелет? — не понимает Чонгук, послушно шагая вслед за менеджером. Теперь, когда в нем воспитали то самое чувство к Родине (вот так, с большой буквы), подчиняться старшим по званию (а Седжин для него такой еще с юношества) даже хочется. А ведь сам уже до капитана дослужился.              Капитана Третьего морского флота, контролирующего Корейский пролив — Тэхен услышит, обхохочется. Посмеется, что вот так, не ожидая, Чонгук попал в родной ему Пусан и выслужился. По-доброму, конечно, посмеется, Тэхен по-другому не умеет. Всегда делает серьезное лицо, чтобы его шутку не сразу поняли, раскусили и выплюнули — любит, чтобы посмеялись подольше, над ним и собой, но яда прибавить к шутке не может. Не умеет. Чонгука это трогает чуть ли не больше всего.              — Планы резко поменялись, — объясняет Седжин, открывая перед певцом дверь джипа, и договаривает, только закинув чужие вещи в багажник и вернувшись. — Есть хорошая возможность продвинуть ваш новый альбом не только в Корее, а вернувшийся ты только усилишь эффект.              — Так сразу? — улыбается Чонгук. — Я же о новом альбоме ни сном ни духом. И партий моих там, соответственно, нет.              И звучит так обиженно, несмотря на улыбку, так неправильно, завистливо, потому что ведь знает, что вернувшиеся из армии всего месяцем ранее Тэхен и Чимин, уже успели поучаствовать и влиться.               А что он? Он, кажется, пропустил все, что только мог.              — Ну, — качает головой Седжин, — не делай такое лицо.              — Какое «такое»?              — Словно думаешь, что твои дурачки не дождались и уже выпускают альбом без тебя.              Чонгук недоуменно цокает, но расслабляется. Почему нельзя было как-то не так преподносить слова?              Чонгук уже давно отучился понимать намеки, зато приказы понимает сразу.              — Так, если альбома еще нет, зачем продвигать его?              Седжин коротко смеется. Разваливается в кожаном сидении удобнее и, не переставая улыбаться, сжимает переносицу.              — Серьезно, Чонгук-а, что там с тобой на море делали.              Да, ничего такого, просто… Служили они. Все.              — Телефон тебе твой уже отдали? Нет? Одолжить мой?              — Зачем?              Седжин усмехается.              — Позвонить никому не хочешь? Теперь еще сутки до ребят лететь.              Еще небось и искать их столько же. Мало ли. Чонгук помнит, как это происходит — вот здесь притормозите и поиграйте за пачку рамена в какую-нибудь не шибко интересную игру, а здесь — поделайте селфи, только вот вы, да, вы вдвоем, никуда не выкладывайте. Словно Чонгук об этом не помнит: никуда и никогда, если только (если только под непременным одобрением кого повыше — не званием, но вообще). Тэхен? Тэхен, возможно, не помнит, но и не делает по привычке, ведь сила ее у них двоих так велика, что не измерить.              — Позвонить? — смакует Чонгук приятное слово. — Нет, пожалуй.              — Нет? — переспрашивает Седжин.              — Хочу прочувствовать встречу. А звонок смажет все впечатление.              — Вот оно что, — хмыкает мужчина и все же достает телефон. — А о семье совсем не подумал?              Чонгук качает головой. Подумал, конечно, пусть и не о той ее части, о которой идет речь — и стыдно становится снова. Уже не за зависть, а за черствость. Рука сама тянется за телефоном и находит в чужих контактах «мать Чон Чонгука» (а в скобочках имя, чтобы не перепутать). Седжин совсем не оригинален, но по-своему заботлив. Чонгук кивает ему, когда произносит в трубку это свое детское в тридцать лет по-корейскому исчислению:              — Мамуль, — говорит, — привет.              — Чонгука? — отвечает голос — такой счастливый, не передать словами. — Ты давно не звонил.              — Извини, я не мог так часто выпрашивать у начальства звонки.              — Знаю, милый. Все хорошо? Ты уже в Сеуле?              — Да. Извини, что домой не заехал, хотя и служил все два года в Пусане. Как-то так получилось…              Чонгуку, действительно, жаль. Он скучает. По маме, по папе, по брату. Но знает, что домой лучше без предупреждения не наведываться. Без тщательной моральной подготовки и успокоения нервов — не стоит.              — Ох, милый, — вздыхает его мама, и Чонгук с горечью слышит слезы в ее голосе. Его это ранит, и кожа чехла в машине под его пальцами громко скрипит. — Не сердись на них. Они тебя очень любят. Твой папа даже сам попросил поискать в интернете фотографии с твоего возвращения со службы.              — Нашли? — интересуется Чонгук для приличия, конечно же зная, что…              — Журналисты их выложили за пять минут до того, как ты позвонил! Такие шустрые!              — Ага, да, — мямлит Чонгук. — Ну, передавай отцу и хену «привет».              — Передам. Ты только не обижайся на них сильно. Ты же знаешь, они стараются.              — Уже восемь лет?              — Чонгук…              — Извини-извини, ома, я знаю.              Прощаясь, Чонгук не сдерживает эмоций внешне, но голос его не меняется. Седжин тактично делает вид, что ничего не слышал (что ничего не понял!), и начинает закидывать его всякими вопросами. Уж лучше так, чем дать испортиться настроению Чонгука еще больше. Он теперь всегда такой, когда дело касается семьи: забывается, радуется, звонит, приезжает. Получает. Не то, что хотел, но получает. И это все еще куда лучше того, что получает Тэхен. С ним… все куда более сложно.              — Сейчас быстро смотаемся до снятого мной номера отеля, — объясняет Седжин, — помоешься, поешь, переоденешься в гражданскую форму и обратно в аэропорт. Билет до Америки уже у меня в кармане. Твой телефон, ноутбук за это время подвезут из общежития. Еще что-то нужно?              — Мою камеру. Ту, что с фиолетовым сердцем на кнопке пуска.              — Хорошо.              Седжин тут же звонит кому-то из стаффа, пока Чонгук пытается покемарить, приложив голову к затемненному стеклу. Лоб неприятно и больно бьется о поверхность на каждой кочке, но Чонгук это стойко игнорирует. Ему не хочется спать, но хочется выключить сознание, заплывшее животрепещущими вопросами: а справится ли он со своими партиями, которые для него оставили, после двух лет перерыва, не считая пения по вечерам по просьбам сослуживцев? Сможет ли схватить хореографию столь же легко, как раньше, проигрывая, разве что, Хосок-хену в точности, но не упорстве? Выдержит ли упавшего к ним, он уверен, интереса?              Кто знает. Чонгук совершенно — совершенно — не хочет думать об этом.              На самолет второй раз за день он садится с кислым лицом. На его запоздало созревший вопрос: «а почему я сразу не мог полететь в Америку?», Седжин отвечает логичное: «первым делом ты должен был вернуться домой».              Чонгук кивает, но упорно думает одно и тоже — его дом сейчас не на родине и, наверное, весело смеется на каком-нибудь шоу. В Америке, правда, смеяться всегда приходится наигранно. Если языковой барьер еще как-то компенсируется стараниями Намджуна и переводчиков, то сам юмор американцев — локальный, туманный и расплывшийся по только им понятным темам — не дает и шанса провести время весело. По-настоящему весело.              Как-то, Чонгук не помнит, какой это был год, Юнги после очередного шоу, целый вечер плевался ядом, вспоминая настойчивые вопросы про девушек и отношения. Сам рэпер давно встречался с известной в узких кругах леди, но выносить это на чье-либо обозревание, естественно, не собирался. Ни бигхит, ни они не идиоты — прекрасно знают, как отреагирует большинство фанатов на такое: оппа не может быть занят, оппа либо монах, либо только мой. Тут уже вся группа оказалась в одинаковых условиях, что неплохо помогло им примириться и не рушить столько лет плодотворного труда — Чонгук до сих пор помнит те разговоры в январе две тысячи девятнадцатого, мол, группу нужно распустить, пока кое-кто не испортил все еще больше. Свою вину Чонгук признавал, но никогда не думал о том, что стоило поступить по-другому — он нуждался и нуждается в своем личном маленьком островке счастья и всегда будет бороться за него.              Полет проходит ужасно. За два года то на морском берегу, то на воде, Чонгук напрочь отвыкает от длительных перелетов. Ему становится интересно, как себя чувствовали в этой же ситуации Тэхен и Чимин, вернувшиеся со службы месяцем ранее. Чонгука это, на самом деле, немного обижает — не то, что ему пришлось дольше служить, но факт, что лучших друзей каким-то чудом приняли в одну часть, а его, вызвавшегося на службу на два года раньше — чтобы вместе с хенами уйти и вернуться, не превращая два года разлуки в четыре, отправили в родной Пусан на морской флот. Возмущениям первое время не было предела, а потом свыклось, обжилось, и Чонгук умудрялся каждые две недели связываться с хенами и каждую одну — с Тэхеном. И вот теперь летит к ним, не успев толком отойти от въевшейся под кожу службы. Еще и головная боль машет ему рукой и убедительно просит выпить таблетку, но Чонгук предпочитает сон лекарствам, что, удивительно, отлично работает.              В США они с Седжином, двумя охранниками и тремя девушками из стаффа оказываются в половину четвертого утра по местному времени. На улице все еще темень, разгоняемая светом фонарей и высоток с огромными баннерами на торцах. Чонгук со скупым интересом проходится по рекламе и прыгает в подоспевшее такси. Он достаточно выспался в самолете, но не может противиться желанию отдохнуть на настоящей перине хотя бы жалкие двадцать минут, а потому просит на ломаном английском (два года без практики все же сказались на выученном ранее) ехать быстрее. А еще… Чонгук не будет скрывать, что хочет увидеть кое-кого.              Седжин и охранники остаются с ним, неодобрительно качая головой на просьбу, но не препятствуют. Чонгук в свои двадцать семь (двадцать девять по-корейски) уже давно может отвечать за свои поступки.              В итоге, таксист на скорость не скупится — Чонгук оказывается у люксового отеля в рекордные сроки и просит Седжина разобраться со своими вещами, хватая лишь телефон, ноутбук и камеру, и даже делает несколько шагов. Потом стопорится и разворачивается.              — Вот, — протягивает Седжин ему карту-ключ, — двадцать девятый, третий этаж.              — Спасибо, хенним.              Чонгук летит в номер с улыбкой маньяка, скрытой под плотной маской на лице. Его руки становятся немного влажными, пока он, словно шпион, старается входить в помещение неслышно, чуть ли не по миллиметру стаскивая брендовые кроссовки. Старания его, правда, разбиваются на мелкие осколки. По полу цокают маленькие когти, и Ентан, с грозным для такого маленького комочка лаем, выбегает из-за угла.              — Тихо-тихо, — шипит на него Чонгук, подхватывая на руки, пока пес пытается вылизывать ему лицо и лаять одновременно. Не забыл ведь, поганец. — Сейчас разбудишь своего отца, дурачок.              Дурачок еще раз гавкает и затихает, начиная вертеться в его руках. Чонгук спускает Ентана на пол, и тот бежит куда-то — певец уверен, что покушать. Эта особенность собаки его всегда забавляла: стоило кому-нибудь знакомому прийти, Ентан со всех ножек бежал есть.              Когда вещи оказываются аккуратно пристроены на тумбочке, Чонгук глубже проходит в номер люкса и понимает, что Тэхен и не думает просыпаться от шума. Он лежит на приличного размера двуспальной кровати, свернувшись в клубок и обняв двумя руками подушку — совсем как раньше, не меняясь.              Чонгука затапливает нежностью, когда он присаживается у кровати на корточки и смотрит на лицо мужчины — жутко повзрослевшее, мужественное, разбавляемое лишь пухлыми чувственными губами. Его темные волосы за месяц успели немного отрасти, тогда как сам Чонгук все еще имеет совсем короткий ежик, но у обоих, Чонгук знает, это выглядит хорошо. Он сидит так, просто наблюдая, еще добрые пять минут, прежде чем Ентан не возвращается после раннего завтрака (Тэхен всегда оставляет ему перекус на ночь, зная, что в противном случае пес может совсем не дать поспать). Чонгук нежно треплет животное по голове и, подсадив его на кровать, отправляется в душ, не находя хорошей идеей заваливаться в кровать потным и грязным. В ванной находится заблаговременно подготовленная лишняя зубная щетка, и Чонгук (просто на всякий случай) освежает свой рот. Он остается в боксерах, сообразив, что никто из стаффа не додумался захватить ему какое-нибудь легкое трико или шорты с футболкой, но не беспокоится об этом: наоборот, с довольной улыбкой пристраивается у Тэхена за спиной, лишь на секунду приподняв тонкое одеяло, и обнимает. Наконец-то его маленькая ложечка с ним.              — Ммм? — сонно бурчит Тэхен, когда его все крепче обнимают, не прекращая ни на секунду дышать им и поглаживать свободной рукой. Чонгук не может себя контролировать: он так, черт возьми, сильно скучал по своему дому. По своему Тэхену.              По своему мужу.              — Спи, — шепотом приказывает Чонгук, но при этом настырно продолжает мешать это делать.              Тэхен каменеет, слыша знакомый голос, но всего на секунду, которая требуется ему для обработки данных. Он пихается, пытаясь развернуться к Чонгуку лицом, который, чисто из вредности характера и наплывшей на него игривости, напрягает мышцы и не дается.              — Чонгука, — пыхтит Тэхен, когда их борьба начинает выматывать, — отпусти.              — Не хочу.              — Чонгук! — Тэхен наугад бьет мужа ногой, за что его лишь сильнее стискивают в руках. Может быть, старший и подтянул свою форму в армии, но до маниакально следящего за собой Чонгука ему было далеко.              — Ты что, не рад меня видеть? — наигранно обиженное.              — Твоими стараниями, вообще-то, и не вижу!              Чонгук смеется Тэхену в ухо — так по-родному, знакомо, что старший даже перестает ежиком выпускать иголки и расслабляется. Ну что делать с этим великовозрастным ребенком, привыкшим, что всегда самый младший, самый лучший, самый любимый?              Любить.              — Не хочешь показывать мне свою прическу? — пытается угадать Тэхен. — Так я все равно увижу.              — Это меня не волнует, я красавчик.              Тэхен фыркает.              — Да что ты?              — А что, — выдыхает ему Чонгук на ухо, — самый красивый мужчина в мире хочет со мной поспорить?              Поцелуй прилетает Тэхену в подбородок вместе с крупной дрожью. Два года наедине со своей рукой — не самое лучшее время в их жизни. Зато сколько чувств после разлуки: Чонгук мокро зацеловывает любимую линию челюсти, не забывая издавать противные чмокающие звуки. Он знает, такое Тэхена выводит.              — Чонгук, — хнычет старший и снова пытается перевернуться — и, о чудо, ему позволяют. — Чонгук.              Рука сама тянется включить торшер. Под мягким желтым светом они видят друг друга так четко, так близко — родинки под губой, на носу, шее, крупные поры, следы от косметики, мелкие-мелкие морщины. Чонгук сглатывает и рвано выдыхает: он, кажется, забыл, какой его Тэхен красивый.              — Так скучал по тебе, — мямлит Чонгук и прикладывает свой лоб к чужому, не целуя, но наслаждаясь близостью, и Тэхен тоже ловит эту волну. Они переходят к самым обычным эскимосским поцелуям, потираясь носами и подкрепляя это нежными объятиями. Оба оттягивают приятное, упиваясь нетерпением и предвкушением, что вот сейчас, еще чуть-чуть и…              Целуются. Серьезно. Чонгук мягко всасывает чужую нижнюю губу, отпускает, просто чтобы снова вернуться, и целует. Целует и снова целует — когда Тэхен все же прерывает их долгожданное «вместе», то его губы наливаются вишневыми красками.              — Сколько времени?              — Нам хватит, — заверяет Чонгук, хотя понятия не имеет, какие у них планы на следующий день. Ему не до этого: все, что не связано с Тэхеном и не Тэхен, его интересует в последнюю очередь.              — Сколько?              Чонгук вздыхает, мирясь с настырностью старшего, и лезет рукой на тумбочку, где ранее видел тэхенов телефон. Яркий свет режет глаза, когда блокировка оказывается снята, и Чонгуку приходится щуриться, чтобы увидеть время.              — Четыре пятьдесят две.              — И ты меня разбудил в такую рань?              — Ты что, не хотел меня скорее увидеть?              — Пара часов, если бы я спал, не сыграли разницы, — хнычет старший. — Я только три часа успел поспать!              — Надо было ложиться раньше, — ворчит Чонгук, когда видит, что его муж закрывает глаза и устраивается удобнее. — Ты серьезно?              Тэхен не отвечает, но его губы трогает едва заметная улыбка. Дразнить Чонгука в ответ приятно, хотя в сон его клонит по-настоящему.              — Ну ладно, — сдается младший и закидывает на Тэхена свою мощную ляжку, чтобы не убежал никуда без него. Ведь может, поганец. — Но утром мы с тобой поговорим.              — Ага-ага, как скажешь.              — Я не шучу.              — Я тоже.       Взгляд на родное лицо и осознание — его дом и счастье наконец-то рядом.