Марьяж

      Когда Чонгук открывает глаза, часы показывают три часа ночи. В постели непривычно тесно и пахнет странной смесью запахов, но взгляд за плечо Тэхена все объясняет и заставляет нервно пройтись рукой по волосам. Чонгук не знает, почему их группа притягивает неприятности, но определенно хотел бы, чтобы это прекратилось. Вряд ли, конечно, судьба, господь бог или что-либо свыше будет учитывать его желания.       Он собирается встать, чтобы посидеть в другой комнате номера и, возможно, сделать пару глотков из бутылок, что они не допили, но Тэхен, за спиной которого Чонгук пристроился, когда понял, что его муж и друг заснули после совместной истерики, дергается. Он просыпается не полностью, но все же открывает глаза и сонно шепчет обеспокоенное «куда ты?». Его губы, мило надувшиеся во время сна, причмокивают, и Чонгук не может удержать глубоко в своем животе теплое чувство, когда смотрит на такого Тэхена. Он любит его после сна, любит бодрого, веселого и грустного — просто любит, даже несмотря на все те громкие слова, что после трех лет вместе любовь исчезает.       Наверное, они оба какие-то особенные.       — Спи, — шепчет Чонгук мягким голосом, — я сейчас вернусь.       — Я с тобой.       — Спи.       — С тобой.       — Настырный, — качает головой Чонгук и ждет, пока Тэхен, находящийся на грани сна, выберется из постели. Они стараются не наделать шума, пока переходят в соседнюю комнату, задуманную, видимо, для развлечений: у стены стоит стол для бильярда, по центру несколько тренажеров и огромный музыкальный центр — все в лучших традициях дорогих отелей. Чонгуку, в принципе, все равно.       Они устраиваются на тесном диване из черной кожи и стараются сложить друг на друга как можно больше конечностей, что, конечно же, приводит к тому, что Тэхен снова начинает отключаться. Он утыкается Чонгуку в шею и глубоко, тяжело дышит. Всхлипывает.       — Не плачь, — просит Чонгук, проходясь ладонью по его волосам. — Все будет хорошо.       Тэхен ощутимо фыркает, оставляя влагу на коже Чонгука.       — Дженни такая сука.       — Ее можно понять. Она не хочет разрушить ни свою карьеру, ни Чимина — не хочет, чтобы пострадали еще и наши группы.       Чонгуку неприятно это признавать, но он понимает Дженни и практически не осуждает ее. Его, конечно, все равно по-настоящему задел поставленный перед фактом Чимин, но Чонгук все еще боится представить, что будет, если девушка все же передумает делать аборт.       — Она должна была решить это вместе с Чимином! — вспыхивает Тэхен, и его глубокий голос дрожит, когда он требует, чтобы Чонгук представил себя на их месте.              — Вряд ли я смогу. Ты же не можешь забеременеть.              Чонгук увиливает, потому что представлять такое не хочет. Его и без того мучают картины «а если» и «вероятно», и это не самое приятное, о чем можно думать. Начиная с того, что ждет их группу, и заканчивая конкретно их с Тэхеном судьбой, Чонгук достаточно напредставлялся.              — Если бы я оказался беременным сейчас, ты бы хотел, чтобы я сделал аборт? — спрашивает Тэхен, и звучит он теперь довольно напряженно — совсем не так, как в тот момент, когда плакал. Это хуже. — Ты бы поставил карьеру выше жизни нашего ребенка?              Дверь не хлопает, телефон не звонит — никакой отсрочки или помощи в три часа ночи нет и не будет. Все, что есть у Чонгука в этот момент — маленький неудобный диван и каменный Тэхен в объятиях. Помоги ему Господь не ошибиться с ответом.              — Тэхен…              — Хорошо подумай, прежде чем что-то ответить.              Чонгук… думает. Недолго, потому что ну что вообще Чонгук может ответить?              После стольких лет всего, что было, есть и будет.              — Я люблю тебя.              Тэхен качает головой.              — Это не ответ.              Его губы лишь на секунду сминают, прежде чем Тэхен слышит уверенное:              — Ответ.              Второй раз Чонгук просыпается от боли в пояснице и шее. Они с Тэхеном так и заснули в неудобных позах, с неудобными мыслями и таким же планом на жизнь. Неудобным.              Чонгук стонет, пытаясь растереть поясницу рукой, и бросает взгляд на часы. Они в этом номере впечатляюще безвкусные — дорогая, но нелепая версия стимпанковских вещей, которая, впрочем, справляется со своей задачей и показывает время. Оно достаточно позднее для утра, но слишком раннее для подъема, и Чонгук бы с удовольствием снова задремал, если бы не острая боль. Тэхена рядом уже не наблюдается, но дверь в соседнюю комнату открыта, и где-то там раздаются знакомые голоса — злые и грубые, что уже привычно для времени подготовки к камбэку.              Надеясь, что это связано всего лишь с опозданием на самолет и подобными вещами, Чонгук первым делом проскальзывает в туалет и справляет нужду. Его голова немного раскалывается из-за прерывистого сна и алкоголя, и он с трудом удерживается от желания засунуть ее под струю холодной воды. Когда он выбирается обратно в комнату, крики прекращаются, но Чонгук не успевает расслабиться, получая звонок от Бан Шихека, и это довольно редкая ситуация, чтобы реагировать на это спокойно.              Он принимает вызов, одновременно направляясь туда, где до этого слышал ругань. Сердце неприятно сжимается, когда он слышит раздраженный, полный разочарования голос директора.              — Чон Чонгук.              — Да?              — Где ты сейчас?              — В номере, — отвечает Чонгук, одновременно толкая дверь в соседнюю комнату, и резко замирает. — Что… что такое?              Вопрос направлен даже не Шихеку. Чонгук не уверен, что ему думать, когда он видит заплаканных Чимина и Тэхена и столпившихся коршунами над ними остальных хенов. Намджун дергается, когда замечает его, и одновременно с директором, спросившим: «Так ты не в курсе еще?», выругивается:              — Где ты был?              Чонгук оставляет оба вопроса без внимания, опуская руку с телефоном, но даже не думая о том, чтобы сбросить вызов. Он делает несколько решительных шагов к Тэхену, когда Намджун хватает его за плечо.              — Ты заходил в твиттер?              Чонгук раздраженно поводит плечами от грубой хватки и продолжает идти.              — Нет, я только проснулся.              — О, ну, тебе повезло, — с явным сарказмом говорит Юнги, сжимая переносицу. — Счастливые минуты неведения.              Чонгук как раз доходит до заплаканного Тэхена и садится перед ним на корточки, когда тот вскидывает голову и практически рычит. Тэхен редко когда бывает настолько зол, чтобы по-настоящему ругаться — Чонгук прекрасно знает, что обычно он предпочитает молча уйти, но не атаковать или защищаться. В этот же момент Тэхен походил на разъяренного быка, и лишь влага на его щеках говорила о том, как сильно он разбит.              Теперь уже Чонгуку хочется сделать больно тем, кто довел до такого Тэхена.              — А ты бы, хен, помолчал, — говорит Тэхен, — в любом случае, твоя задница и задница твоей леди в безопасности.              В комнате повисает тишина, во время которой Чонгук вспоминает про телефон и отключается от Бан Шихека. Его напрягает этот переход на личности, и пусть их директор в курсе всех их отношений, лучше если они сами решат, что ему сказать, когда остынут.              Юнги выглядит действительно злым, когда пытается подойти к сидящему на диване Тэхену, но Чонгук тут же встает, не давая ему пройти. Он все еще абсолютно ничего не понимает, но инстинктивное желание защитить свое в нем слишком сильно. Он все еще собирается принимать сторону Тэхена, что бы ни случилось.              — Отойди, Чонгук, — приказывает Юнги, но получает в ответ лишь сложенные на груди руки. — Ладно. Скажу так, если Тэхен предпочитает прятаться за спиной своего муженька: дело тут не в моей леди, а в том, что теперь наша группа упадет на самое дно и никакие Гарри Стайлсы здесь не помогут.              — А мы этого, думаешь, не понимаем? — сжимает кулаки Тэхен. — По крайней мере, я не пытаюсь обвинить в этом Чимина, как делаете вы.              — Но он виноват, — перебивает Юнги. — Он испортил жизнь не только тебе и Чонгуку, но и нам всем. А ты вот так просто защищаешь его.              — Я…              — Эй, — прерывает их Чонгук, понимая, как сильно его достали все эти взаимные обвинения. — Вы можете уже сказать мне, что произошло? Какого хрена вообще происходит?              Чонгук ждет, но не получает ничего ни от снова сникшего Тэхена, ни от отвернувшегося Юнги. Когда его терпение начинает кончаться, и он собирается разразиться отборной руганью, Хосок дает ему в руки свой телефон. Как и все, танцор выглядит бледным и хмурым, но предпочитает молчать, пока остальные ругаются. Что Чонгука удивляет, так это Сокджин, который также солидарно молчит.              — Что это? — растерянно спрашивает Чонгук, когда видит аккаунт BLACKPINK и просто не вяжущуюся с реальностью фразу. — Это фейк или что?              — Думаешь, был бы это фейк, мы бы сейчас вели себя так? — вновь подает голос Юнги, пока Чонгук перечитывает твит снова и снова. Снова и снова.       Почему-то надпись «Ким Тэхен и Чон Чонгук вместе» никуда не исчезает.       — Какого черта они сделали это? — шепчет он, чувствуя, что его сердце бьется слишком быстро.       — Спроси у Чимина, который разрушил нам жизнь.       — Прекрати, Юнги, — прерывает его Намджун, хмурясь, а потом указывает на кресло, стоящее в другом конце комнаты. — Иди, присядь.       — Отлично, — поджимает губы тот.       Они все напряженно ждут, пока Намджун, кажется, решивший взять все объяснения на себя, делает несколько глотков воды. Эта отсрочка напрягает Чонгука все больше, потому что Хосок только через время догадывается отобрать у него телефон. Чонгук успевает начитаться реакций и мнений. Просто великолепно.       — Как я понял, — наконец-таки начинает Намджун, — сегодня рано утром Чимин позвонил Дженни. Ты уже знаешь, Чонгук, что она беременна? Да? Он позвонил ей, ужасно пьяный, и заявил, что если она не передумает делать аборт, он позвонит ее матери и расскажет все. Дженни пригрозила в ответ рассказать о тебе и Тэхене, потому что, слава богу, других секретов ей Чимин не рассказал. Понимаешь теперь, что произошло?       Чонгук переводит взгляд на Чимина, с опущенной головой вжавшегося в угол дивана. Он выглядит по-настоящему раздавленным, если взять во внимание еще и Тэхена, держащего его руку в своей.       — Чимин позвонил ее матери?       —Точно, Шерлок, — отзывается из конца комнаты Юнги.       На его подначку Чонгук не реагирует, застывая столбом и не представляя даже, что им теперь делать. Если они не смогут опровергнуть это — их группе конец. И если, как правильно подметил Тэхен, для того же Юнги останется выходом сольная карьера, потому что никто не знает о его девушке-трансе, то жизни Чонгука и Тэхена будут разрушены. Не то чтобы за столько лет Чонгук не разработал План — он это, черт возьми, сделал, но ни переезд в США, ни лишение своей семьи из семи человек не было для него чем-то простым. Чем-то, с чем можно легко смириться и двигаться дальше.       Почему-то его возвращение из армии превратилось в ад за каких-то пару дней.       — Мы можем сделать с этим что-то? — спрашивает Чонгук. — Заставить их написать, что это была шутка, или, я не знаю… Что-нибудь.       — Бан PD сейчас разбирается с этим, — подает голос Сокджин. — Он разве не звонил тебе?       — А, да, — кивает Чонгук, — я сбросил.       — Что же, тогда ты, наверное, и сам догадываешься, что он хотел тебе сказать? Чтобы вы не подходили друг к другу пока.       Намджун кивает, соглашаясь.       — Постарайтесь не контактировать вне общежития, когда мы вернемся. Лучше даже не выходите никуда — шанс, что мы разберемся с этим все еще есть.       — А Чимин? — интересуется Чонгук. — Что насчет него и Дженни?       — Пока не знаю.       Так, они практически опаздывают на самолет, слишком взбудораженные произошедшим. Чонгук бросает свои скудные вещи в рюкзак и первым уезжает из отеля вместе с Хосоком и Сокджином. Его немного трясет, словно у него поднялась температура от волнения, что, в принципе, не исключено. Он долго крутит в руках свой телефон с огромной трещиной сбоку экрана, пока не решается написать Тэхену.

ты в порядке?

как Чимин?

не уверен мы уже выехали почему Юнги-хен не мог поехать с вами? как он вообще может винить Чимина таким образом? да, он виноват, но я не знаю просто Дженни — сука, а Чимин слишком ранимый ты не злишься на него?

нет, я не злюсь. точнее, злюсь, но я могу понять его

и ее

и даже Юнги

мы теперь под обстрелом

даже не знаю, как оставаться спокойным

      

просто помни, что я люблю тебя и даже если мы потеряем группу, я буду с тобой столько, сколько ты захочешь, чтобы я был              

как насчет

остаться со мной навсегда?

      

цитируешь свою свадебную речь? ту, которую тебе написал Намджун-хен? никакой фантазии              

обидно

ну так как?

ты не передумал?

останешься со мной, например, я не знаю, навсегда?

      

еще бы я не остался после всего дурачок       

и я люблю тебя хх

             На протяжении посадки, полета и дороги до общежития Чонгук не смотрит на Тэхена, стараясь не угодить в еще большие неприятности. Он не знает, как бигхит собирается разбираться со всеми этими проблемами, но он постарается ради того, чтобы сохранить группу еще хотя бы ненадолго. Конечно, он понимает, что их рейтинги в две тысячи двадцать пятом уже совсем не те, что были в том же две тысячи двадцатом — большинству из них уже за тридцать, и девочки, что слушали их, давно выросли. Но все же — все же! — о них, получивших столько наград с приставкой «первая корейская группа», получивших столько признания и любви, все еще говорят больше, чем о ком-либо в Южной Корее. И Чонгуку очень — очень-очень — хочется это сохранить.              У общежития их встречает толпа журналистов, и это, на самом деле, неудивительно. Им требуется время, чтобы пройти сквозь всех этих людей и микрофоны, что тыкают им в лицо. Атмосфера за все это время накаляется еще больше, потому что несколько человек опускаются до оскорблений их ориентации, но Чонгуку больше хочется разбить кому-нибудь лицо, чем плакать, хотя около пяти лет назад все могло бы быть по-другому.              Первым делом, оказавшись в общежитии, Чонгук проверяет закрыты ли все окна шторами и жалюзи. Он не беспокоится о прослушке, зная, что охрана и менеджеры периодически переворачивают их номера от и до, но даже проверка окон занимает у него много времени. В итоге, когда он отправляется в свою комнату, в коридоре уже никого нет. Чонгук слышит несколько голосов из гостиной, но почему-то сомневается, что Тэхен сейчас там. Он заглядывает к Чимину, подозревая, что Тэхен мог остаться с другом, но там его тоже не оказывается. Зато стоит лишь подойти к их комнате, как Чонгук отчетливо слышит всхлипы.              Он аккуратно открывает дверь, стараясь не шуметь, но Тэхен, свернувшийся на кровати клубочком, все равно дергается, когда замечает его. Он так и завалился на кровать в уличной одежде, маске и кепке, но даже так Чонгук понимает, какое опухшее у него лицо.              — Эй, Тэ, — мягко зовет он, забираясь коленями на кровать, — что такое, детка?       Тот мотает головой, продолжая плакать, и тогда Чонгук помогает ему раздеться. Тэхен оказывается по-настоящему зареванным, таким, каким обычно бывает только после длительных истерик. Его глаза выглядят опухшими, а область над верхней губой мокрой и красной от раздражения. Чонгуку приходится сбегать в ванную, чтобы намочить полотенце и вытереть им Тэхену лицо.       — Тссс, — просит он его, оставляя легкие поцелуи по всему лицу, — успокойся. Все хорошо. Принести тебе воды?       Тэхен кивает и, кажется, наконец-то начинает приходить в себя. Сделав пару глотков из бутылки, которую Чонгук всегда носит с собой в рюкзаке, он отбирает у Чонгука полотенце и высмаркивается в него.       — Иу, Тэ, — слабо улыбается его муж. — У нас тут где-то лежат салфетки. Свинюшка.       — Отстань, — бурчит Тэхен, однако Чонгук знает, что лучшая тактика в успокоении Тэхена — это поддразнивания, поэтому не затыкается.       — Такой взрослый и такая свинюшка.       — Отстань.       Чонгук хмыкает и резким движением заваливает Тэхена на спину. Они немного возятся, прежде чем Чонгук удобно устраивается сверху на чужих бедрах и насмешливо тянет:       — Хочешь, теперь я буду лично купать тебя? Куплю тебе еще слюнявчик и кучу платочков. Будешь моим маленьким ребеночком, как тебе?       — Я вообще-то твой муж, — кряхтит Тэхен, пытаясь удобнее устроиться под приличным весом. — И судя по тому, какой ты тяжелый, свинюшка из нас ты.       — Я накачанный, — парирует Чонгук, уже откровенно улыбаясь.       — Не-а.       — Ну что же, — сдается Чонгук, — тогда мы те родители из Унесенных призраками. Две свинюшки. Согласен?       Тэхен наконец-таки улыбается, но все же ворчит:       — Нет.       — Нет?       — Не хочу, чтобы моя дочь влюбилась в дракона.       — Ух, какой ты, — смеется Чонгук, — сам говоришь, что влюбился в свинюшку, а дочери нельзя даже в дракона?        — Так ты признаешь, что свинюшка?       — Конечно, детка.       Они шутят, пока Чонгук не оказывается лежащим всем телом на Тэхене и не шепчет ему на ухо мягкое «так что случилось?». Тэхен вновь сникает, но больше не кажется готовым расплакаться. Он крепче обнимает Чонгука и признается:       — Мне позвонил отец, когда мы только выехали к общежитию. Сказал, что… что больше не хочет говорить со мной теперь, когда весь мир является свидетелем… свидетелем…       — Тссс, милый, — шепчет Чонгук, — выдохни.       Тэхен все-таки шмыгает носом, но после небольшой паузы почти спокойно заканчивает:       — Когда весь мир является свидетелем позора нашей семьи, он больше не хочет называть меня своим сыном. Так он сказал.              Чонгук не удивлен слышать такое. С того момента, как Тэхен рассказал своей семье о них, его отец и мать были довольно резки с ним. Если у Чонгука оставалась хотя бы положительно настроенная мама, Тэхену не повезло ни с кем из его родителей, и Чонгук часто винил себя за это. Они даже практически расстались однажды, когда Чонгук не мог справиться с грузом вины и пытался хоть как-нибудь исправить все — спасибо Чимину, влепившему ему несколько пощечин, что все обошлось.              Чонгук не знает, стоит ли обещать Тэхену, что все наладится: они все еще раскачиваются над пропастью и трудно угадать, что будет дальше. Возможно, удерживающий их трос лишь слегка растянется, возможно, порвется совсем — стоит лишь немного подождать, и их судьба будет разложена на столе, словно колода карт. Сначала, конечно же, выпадет Марья́ж — их брак, вот только вместо червонной дамы на короля ляжет еще один король, насмешливо улыбаясь всем, кто покушается на его половину. Таро выкинет перевернутое Колесо Фортуны — не потому, что удачи больше не будет, а потому, что придет она позже. Где-то снизу выглянет карта года — карта Мира, обещая, что скоро — совсем-совсем — они найдут свое место в жизни, дружбе и любви.              Вот только это будет потом, когда аккаунт BLACKPINK опубликует короткое «Ким Тэхен и Чон Чонгук вместе записывают песню ЛОЛ, а вы о чем подумали?». Когда Чимин переживет расставание с Дженни и потерю ребенка. Когда они вернутся из мирового турне довольные, но все же задумавшиеся о сольных карьерах — не распуская группу, но совмещая всю эту деятельность. Все это будет потом, но пока они находятся в своем временном отрезке, Чонгук может лишь извиняться перед Тэхеном за всех людей в мире короткими поцелуями и не может обещать ничего, кроме любви. Этого по отношению к Тэхену у него предостаточно.              — Помнишь, что я сказал тебе в той крошечной Церквушке? — спрашивает мягко Чонгук.              Тэхен хмыкает, выдавливая из себя слабую улыбку, ведь на более яркие эмоции у него уже не хватает сил.              — Пожалуйста, останься со мной навсегда, Тэхен-а? — предполагает он.              — Я не об этом.              — А жаль, ты так мило умолял меня.              — Договоришься сейчас, — легонько шлепает его ладонью по заднице Чонгук. — Я про то, что сказал тебе после поцелуя. Ты один это слышал. Помнишь?              Тэхен кивает и зарывается лицом Чонгуку в шею, отчего-то смущенный и получивший настоящий заряд спокойствия. Он пытается вплавиться своим телом в чужое, прежде чем повторяет фразу, что прошептал ему на их свадьбе Чонгук. Он говорит:              — Клянусь любить тебя, даже если все, кто нам дорог, отвернутся.              И они будут любить. Оба.