Монстры. Начало и конец

       — … Таким образом, — Австро-Венгрия поправил очки для чтения на переносице. — Фридрих Энгельс утверждал, что тот мир, вещественно и чувственно осязаемый, к которому мы принадлежим, есть единственный действительный мир. Он своего рода отрицал мир загробный и понятие сущности «духа», но в тоже время ему в противовес выступал единомышленик Людвиг Больцман, утверждая, что даже в маленьком атоме заложен смысл и смысл сложный. Ох, с нашей то точки зрения, понятно что они оба далеки от истины, но научно не обосновать…       Югославия отрешенно смотрел в небо, уложив голову на его тощие коленки. Перемещая во рту спичку, иногда с силой сжимая древко зубами, задумчиво ответил: — А как же утверждения физиков, таких как Эйнштейн, что время для частиц заметно отличается от времени для физических тел? А время — это не осязаемый вектор. Так может мы просто как э… выброшенные частицы из общего котла? — О, — аристократ прижал карандаш к губам, тут же что-то записав в небольшой тетради. — Как верно подмечено! Не знал, что Вы разбираетесь в тонкостях классической механики. — Ага, один сослуживец в сортире книжку оставил, а там, как говорится, процесс под чтение легче идёт…       ФНРЮ прислушался: он узнал поступь друга издалека. Резко сев, обернулся. СССР улыбнулся ему, неспешно поднимаясь к пригорку в сторону дороги к городу. — Здравствуйте, — Двоецарствие тут же одернул себя. — То есть, привет. — Здоров, — Союз подставил лицо ветру. — Загораете? — Медитируем! — весело ответил ему друг, рывком поднимаясь с чужих колен. — Как дела? Что делал? — Прекрасно, — коммунист пожал ему руку, тут же предложив самокрутку из портсигара. — От матушки вернулся, знаешь же. Волнуется. Так бы бегала сюда на первой космической каждый день. Осман, конечно, всё понимает, но думаю такое и его тонкую восточную натуру скоро выбесит. — Так Вы же… — Австро-Венгрия с силой прикусил карандаш, придерживая свой язык. — То есть, я думаю, он понимает. И вряд ли разозлится.       Союз пожал плечами, чуть запрокинул голову, глубоко вздохнув. Югославия закурил, протянув ещё горящую спичку другу: — Извини, — СССР потрепал его по плечу. — Я бросил. Так что…       Он вложил в руки того свой скромный запас и, потянувшись, пошёл дальше по своему пути, бросив напоследок: — И ты бросай! Легче дышится.       Югославия растерянно смотрел в его широкую спину. — Выглядит нормально, как… как Союз, — славянин сжал кулаки. — Но я чувствую, что с ним что-то не так! С каждым чёртовым часом с того дня, когда тот пропал без следа.       Австро-Венгрия отложил тетрадь, встав, прижал стиснутую в кулак ладонь к груди, затем робко расправил длинные пальцы и сжал его плечо. — Пойми, ему достаточно, что никто не трогает рану. Он сильный. Ему это не нужно. — Рейху это тоже не нужно было, — проворчал славянин, глубоко и яростно втягивая дым табака. — И вот чем кончилось.       Аристократ сдержанно улыбнулся, отпуская его плечо. — Мы можем лишь судить со стороны. Истины двух сердец нам не дано понять.       Вздохнув, наклонился к хмурому славянину с другой стороны, легко перехватив у него самокрутку. — В конце концов…       Его глаза блеснули темным, огоньки в самокрутке засверкали ярче, вскоре истлев почти до конца. — Рейх был гордым и холодным, — он выдохнул дым, чуть наклонив голову. — А этот дурень разворошил его нутро, смягчив и разнежив. Так что сам виноват. — Какой же ты мудак, Венгрия, — бросил славянин, удаляясь в сторону дома. — Я всего лишь сказал правду! — крикнул ему в спину аристократ.       Югославия ответил ему красноречивым жестом, указав, куда он может пойти. — Кто кого еще… — довольно пробормотал тот.       Бросив окурок под ноги, тщательно растёр его носком ботинка. «Что же, что же, Австрия, — думал он, раскачиваясь и осматриваясь. — Надеюсь были делом заняты?». Сложив руки на груди, скептично изогнул бровь. Опустившись к земле, двумя пальцами взял тетрадку. «Тоже встретились, — прошипел Двоецарствие, осторожно убирая предмет под мышку. — Монашка и девственник».       Союз тактично постучался, одновременно смотря на симпатичный небольшой розовый куст в горшке. — Пожалуйста, входите, — отозвался усталый и поблекший голос. — Прошу прощения, фрау, — СССР зашёл в её дом, тихо прикрыв дверь. — Решил, что после матушки недурственно и вас навестить.       Германская империя улыбнулась ему, сдергивая со спинки кровати шаль. Закрыв руки, чуть отклонилась на стуле, принимая гордую прямую осанку. Мягкий свет дня из окна подсвечивал её осунувшееся лицо и глубокие синяки под глазами. — Девушки весточки не передавали? — Союз присел с другой стороны от стола. — Да, — императрица, кивнула на лист.       На немного потрепанной бумаге была лишь пара строк: «Мы в порядке. Кажется, скоро увидим океан. Целуем». — Хах, да с Монгольской империей и Речью Посполитой им ничего не грозит, — коммунист обернулся лицом к окну.       Германская империя и Советы молчали. Им и не нужно было слов, чтобы слышать друг друга. — Я… — немка опустила голову. — Скучаю. Ужасно. Казалось, что уже не должно так бередить это чувство, а вот. Отчего-то ещё больнее.       СССР обратился к ней лицом. Чуть наклонившись, взял её ладони в свои. — Расставаться всегда больно, особенно не зная, куда уходит дорогой тебе человек, — он лучезарно улыбнулся ей. — Но… это не конец. Я просто знаю. И не стоит Вам печалится, ему бы это не понравилось. — Ах, Советский Союз, — по её щекам побежали крупные слезы, она зажмурилась. — Что бы я без вас делала… мои мальчики…       Императрица тихо плакала, не всхлипывая и не причитая, лишь глубоко дышала, смаргивая крупные слёзы. Советы осторожно приобнял её, позволив прижаться к своему плечу. Его взгляд был обращен к окну. В зрачках не искрились краски солнца и чистота неба, взгляд потемнел, померк, как старая фотография.       Тибет взглянул на улицу лишь на секунду и тут же взглядом ухватился за Союза. Буддист осторожно поставил небольшой тазик с сухой одеждой, и, сложив руки на груди, задумчиво проследил за ним. Коммунист шёл в сторону своего дома, что-то напевая под нос и, судя по сбивающемуся шагу, это был вальс. Независимый нервно прикусил кончик большого пальца. — Что такое? — Италия обернулся, продолжая руками подвязывать небольшой саженец апельсина. — Столько времени уже прошло, — Тибет продолжал покусывать палец. — Он ни разу… вообще ни разу не показал, как тоскует по Рейху. Ни слез, ни грусти, ни тоскливого затворничества. Ничего. Это пугает. — Он выше этого, — проворчал монарх, вытирая руки от земли. — Не стоит вам переживать, он крепче. — В том и беда, что его это точит, как вода камень. Рано или поздно… — У вас синдром какой-то, — Италия подошёл к нему со спины, следя за его взглядом. — Может героя, может врача. Не надо его трогать. Хуже только.       Тибет кивнул. Королевство Италия всматривался в его лицо, особенно в глаза — добрые, мягкие, как у лани. Вздохнув, монарх кивнул на тазик: — Про белье не забудьте, а я с ним поговорю. Прямо. — Почему именно вы?       Тот накинул на плечи простую куртку и, выходя, произнёс: — У нас всё же с ним одна любовь на двоих. Разница в том, что я уже прошёл «от» и «до» муки расставания.       Затем, хмыкнув, добавил: — В конце-концов, он может меня ударить и спустить пар. Так что там подготовьте всякие мази и ваши волшебные руки. Губы тоже можно.       Тибет покраснел, обхватив свои плечи: — Будьте всё же осторожнее.       Италия изобразил типично южно-итальянский жест, говоривший чёткое — всё будет прекрасно под солнцем. Буддист устало пробурчал что-то про домогательства «упёртой смуглой табуретки», разложив на столе рубашку итальянской пехоты, чтобы её сложить и убрать в шкаф. ***       Союз смотрел на рисунок на стене, сидя на кровати и перебирая узелки красного браслета. Свет уходящего солнца как раз идеально его детализировал, хотя СССР уже мог с закрытыми глазами воссоздать тот в памяти. День за днём, стоически изображая живого и полного сил, вечером он ложился на кровать и долго-долго смотрел в одну точку, пока разум просто не отключался. Ему ничего не снилось, казалось больше ничто не могло заполнить его нутро. Только воспоминания, которые ревностно охранял от забвения в пучинах молчаливого горя.       «Утром того дня он проснулся и понял: что-то не так. Увидев, что Рейха нет, попытался успокоиться. Но, взглянув на кровать и увидев браслет… осознал всё молниеносно. Сошлось: и взгляды, и слова. Сердце разорвалось на части, оставив болезненно пульсирующий нарыв. Разум надломился, как змея сама пожирающая себя за хвост, бросался на всё в пространстве тщетно ища успокоения. СССР не желал замечать, что все вещи возлюбленного лежат на месте, он был уверен — найдет, наорёт, как никогда не орал.       Озеро, лес, поле, вишневые деревья, дорога, уходящая вдаль. Он спотыкался, падал, вставал и бежал, взглядом ища хоть намёк на тощую фигуру. Когда Советы вернулся в город, грязный, в царапинах и ссадинах, никому не надо было спрашивать, чтобы понять. При взгляде в его лицо, каждого озаряло искрой осознания. Всё смазалось в памяти коммуниста, слова утопали в биении его собственного сердца. Кто-то плакал. Матушка? Германская Империя? Девочки? Кажется, Великобритания пыталась с ним поговорить, он помнил её большие глаза, заглядывающие, тщетно взглядом пытавшиеся добраться до души и утихомирить боль. Он был вежлив, что-то говорил, максимально отстраненное и успокаивающее. Время тянулось ужасно медленно. Ничего.       Никто не видел Рейха.       Выждав день, Советы отправился в путь. «Помпеи» — гремело в его голове. Сначала — Индианола, там он выпросил у Монголии жеребца. Долгая дорога, кажется он загонял бедное животное, но не мог успокоится, остановиться. Отчаянно моля небо, Бога, Вселенную, лишь бы он нашёлся. Советы скажет ему всё, что о нём думает и обнимет так, чтобы никуда и никогда больше не сбежал.       Но Помпеи встретили его пустыми улицами и домами. Здесь не было ни души, ни намёка что здесь кто-то жил. Союз кричал, звал, клялся, что если тот не выйдет, сожжёт к черту этот город ещё раз. «Молодой человек, не шумите», — старческий голос резанул его, заставив вспомнить, что сердце всё же бьется. — Вы не видели молодого такого? — Советы смотрел на маленькую сухонькую старушку, силясь вспомнить, кто же она. — Чуть ниже меня, бледный, воспитанный очень… моя противоположность! — Нет, — она мотнула головой, седые волосы словно светились, как луна в чистом ночном небе. — Вы — первый гость за долгое время.       СССР не унывал, не здесь — так дальше. Хоть в Тартар отправится, но найдет во что бы то ни стало. — Не ищите его, — добавила незнакомка, тихо-тихо улыбаясь. — Здесь его более нет.       Коммунист зло что-то бросил в ответ, готовясь уйти. Но аура у незнакомки была, как мощный магнит. Даже своенравный жеребец ласково толкался мордой в её ладонь. — Он мне нужен, — успокоившись, сказал коммунист, ощущая, что всё его существование теперь ничто. — Вы ему тоже. Но ещё не время. Надо ждать.       Союз нахмурился, слова казались ему правдивыми, внутри словно закололо теплом. — Я… — когда он поднял голову, старушки уже не было.       СССР нужно было домой. К ответам.       Ворвавшись в опустевшее жильё, отодвинул чёртов шкаф, кажется сломав боковую стенку. Жадно смотрел в завитки, вкрапления, мазки. Ему казалось, что это действительно просто неудачная работа. пустая мазня на стене. Пока он не сделал шаг назад и в лучах восходящего солнца узрел:       Две фигуры. Тонкая, жмущаяся к большой, обхватывающей её руками, больше похожими на крылья. И внутри них краски перетекали от яркого, жестокого и агрессивного красного, даже алого, к успокаивающему, нежному персиковому. На том месте, где должны быть сердца — они соединялись и в точке их смешения поблескивали мазки, похожие на капли солнца.       Союз смотрел на эту картину и только слышал «моя любовь». Ему просто не нравилось говорить прямо. Только по-своему. СССР чувствовал, как пустота в груди заполнялась холодным, обволакивающим металлом. Он взял альбом и тихо прошептав «Прости, я должен знать», открыл его.       Сначала шли наброски и скетчи их жизни и жизни общины: фигура матушки у окна, Югославия со скрипкой, Великобритания с сигаретой в руках, Чехословакия и Австро-Венгрия за дружеской беседой у фонтана, Германская империя в окружении своего сада. В груди особенно кольнуло, когда нашел среди всех набросков немного смазанный портрет доброго старика Сиккима. И портрет Советов, где идеально передавалась его лучезарная улыбка. Леса, цветы, река. СССР невольно хмыкнул, наткнувшись на забавный рисунок «палка-палка-огуречик», его слабая попытка в портрет и гранат. Союз не мог заставить себя перевернуть последнюю страницу, на которой возможно и был ответ на главный вопрос: что его мучило во сне, терзало его сознание и побудило… к тому, что он ушёл. Глубоко вдохнув и выдохнув, резко перевернул лист.       «Любопытство — кошке смерть» — аккуратно было выведено в абсолютно черном заштрихованном пространстве. И забавная показывающая язык мордашка, немного похожая на скуластое лицо с самыми глубокими и прекрасными глазами в мире.       Союз смеялся. Смеялся до слез. Только почему-то слезы лились и жглись, а смех был надрывным и больше походил на вой.» — Тук-тук?       СССР нехотя, лениво вынырнул из омута памяти. Он немного расфокусированным взглядом посмотрел на Италию. — Можно? — Ты уже внутри, — Советы хмыкнул. — Раньше тебе и приглашений не нужно было.       Монарх проигнорировал его колкость, осторожно усаживаясь рядом. — Как дела? — спросил он, рассматривая изображение.       Союз пожал плечами. — Красиво он всё-таки рисовал, — Италия закрыл глаза, улыбаясь. — Человек с совершенно злым сердцем так рисовать не может. — Наверное. — Всем страшно за тебя, большой парень, — монарх повернулся к нему лицом. — Знаю. Но беспокоиться не о чем.       Королевство Савойской династии вздохнул, покопавшись в кармане куртки извлек позолоченный портсигар. Открыв крышку с тонким рисунком японской гравюры, достал небольшую темную сигариллу: — Не против? — Кури сколько хочешь.       Монарх не стал пренебрегать разрешением и медленно, с чувством закурил. Ровный розоватый свет заполнил комнату, дым от сигариллы тонко вился к потолку. — Скучаешь? — Италия тряхнул головой. — Да. — Я тоже скучал, — он сделал ещё глубокую затяжку. — Закрывал глаза и видел тот день — солдаты кричат, воют и плачут. И ты… угрожающе большой, держишь на руках его тело и уносишь, чёрт знает куда и зачем. Каждый божий день меня словно выворачивало, выкорчевывало, как сорняк, это было как заноза. Въевшаяся до гноя, никак не достать и не избавиться. Но со временем, я начал жить. Хотя, нет, больше существовать, и вот — мы снова встретились. И снова расставание… уже не больно так сильно. Но ты, ты почему такой спокойный и живой? — Потому что знаю, — СССР улыбнулся ему. — Это конец здесь.       Италия смотрел в его глаза и думал: может просто умом тронулся? Немудрено, для такого большого сердца — это слишком большая потеря. Монарх покрутил в пальцах медленно тлеющую сигариллу и задумчиво произнёс: — Я знаю только одно — поступил он, потому что так надо было.       Они молчали. Розовый свет багровел, где-то тоскливо всплакнула скрипка. — Что он сказал тебе тогда у озера? — Советы сжал браслет.       Италия вздохнул тяжко и улыбнулся: — Что тяжело любить такого, как ты.       Коммунист хмыкнул, продолжая смотреть в одну точку, похлопал того по плечу. — Спасибо.       Монарх хотел что-то сказать, но их отвлек стук в дверь. — Эй, братец? — в проёме показалась голова Югославии. — Ты сильно занят?       Не дождавшись ответа, он зашёл, держа в руках какой-то свёрток. Следом тихо вошёл Чехословакия, держа в руках бутылку. — Прости за вторжение, — произнес ЧССР. — Ничего, — Союз кивнул на их руки. — А это у вас что? — Мы подумали… не то что прям подумали, — югослав начал тараторить, видимо сильно нервничая. — Кароче! Ты сильный и всё такое, но отдушина всем нужна, особенно после такого и мы решили тебя хоть так поддержать, не трогая и не говоря, сам знаешь о чём. Мясо я притащил от Мексиканской республики, ну и выпьем, как в старые добрые… Ты словно не с нами вовсе, брат. Может хоть так… мы… — Югославия хотел сказать, — Чехословакия мягко остановил его триаду. — Что мы понимаем, тебе не нужно изливать душу и показывать всему миру, как ты скорбишь. Мы просто хотели тоже показать тебе — нам не всё равно. И тоже скучаем, хоть знали его совсем мало, и хотим помочь тебе. Глупо, но предложив кусок хлеба, воду и молчаливую поддержку.       СССР долго и тяжело смотрел на них, потом рассмеялся: — Я просто не достоин таких друзей, — он махнул рукой. — Не в одно же жало есть буду, проходите! Сейчас сообразим, где расположиться.       Чехословакия и ФНРЮ обменялись радостными взглядами, первый даже не удержался от облегченного вздоха. Италия фыркнул, поднимаясь. — А ты куда? — Союз уперся рукой в бок. — Брезгуешь со славянами трапезничать? — Думал, сугубо дружеские посиделки, — монарх даже немного оробел. — А ты нам не друг что ли? — Югославия кивнул на выход. — Может ко мне? У меня и стол и стопки и всё такое. Да и… — Не как в комнате вдовы, — СССР подмигнул ему. — Идите я догоню вас. И ты, кудрявозадый, смотри по дороге не потеряйся. — Ха! Дураком буду, если потеряюсь, — Италия позволил славянам утянуть себя за собой.       Союз вздохнул, осторожно положив браслет к железному кресту на полке. Взглянув на стену, подошёл, положив ладонь ровно по центру, где были соединившиеся сердца. Ему почудилось, что ощутил тепло — может каменная кладка ещё не остыла, напитавшись солнечным теплом за день. Коммунист прижался лбом к стене, прикусив губу: он правда ужасно скучал. Но надежда поддерживала очаг его сердца, не давая опуститься на самое дно. «Почему ты мне ничего не сказал? Не попрощался толком… — шептал коммунист, словно тот мог его услышать. — Думал, мне так легче будет? Нет-нет, мне не легче. Но тот день останется в моей памяти самым счастливым. И я буду держаться за него, за каждый отрывок нашей любви. Чокнутой, ненормальной. Поэтому ты отталкивал меня, да, змеюка? Не хотел, чтобы привязался к тебе и смог отпустить, когда придёт час… только ты не учёл одного — я был твой, весь, без остатка, только взглянув в твои глаза. Что в той жизни, что в этой… и найду тебя снова, понял? Найду». Советы просто знал — здесь конец. Но где-то его ждало новое начало.

***

      Белобрысый тощий мальчик устало смотрел на большую вывеску. Ветер трепал блестящие здоровьем блондинистые волосы, ярко красная курточка была распахнута, так как мама заставила надеть на рубашку вязанную жилетку и ему было откровенно жарко. Две стрелки направо и одна прямо, у каждой было длинное немецкое название улиц. Нет, он не заблудился, просто выбрал более длинный маршрут к дому. Ребёнок повёл плечами, рассуждая, куда ему лучше пойти и стоит ли спросить дорогу у взрослых. — Эй, приятель, — мальчик вздрогнул, такой приятный, но грубоватый был голос. — Потерялся?       Он осторожно переставил костыли, разворачиваясь корпусом к говорящему. На него смотрел просто невероятно большой взрослый и явно не местный. Ребёнок задумчиво прижал одну руку к свистку на шее: больно пугающий был вид у того. — Нет, — произнёс наконец-то мальчик.       Незнакомец наклонил голову, отчего появилась стойкая ассоциация с собакой. Большой, немного глуповатой, но очень самоотверженной и верной. — А похоже, что потерялся, — взрослый почесал себя за ухом, осматриваясь. — Да и взрослых рядом не видать. — А вы педофил?       Незнакомец воздухом поперхнулся: — С чего такие выводы?       Мальчик пожал плечами, вполне искренне ответив: — Вы выглядите угрожающе.       Тот усмехнулся, тряхнув копной кудрявых волос. Ребёнок смотрел на него и чем больше всматривался в его черты, тем больше он ему казался знакомым. Но совершенно точно, до того они не встречались. — Ладно, бывай приятель, — мужчина подмигнул ему. — Вижу, ты вполне самостоятельный.       Он уже хотел развернуться и уйти, но мальчик цепко схватился за низ его куртки-парки. Взрослый заинтересовано обернулся: ребёнок низко-низко опустил голову, отчего белые волосы почти целиком закрыли его лицо. — Помогите, пожалуйста, — он поднял голову, бледно-серые глаза смотрели прямо в чуть прикрытые лучистые глаза. — Я просто не могу найти нужную улицу. Плохо читаю.       Незнакомец понимающе кивнул, обратившись к указателю: — Тебе куда надо, малой? — Некультурно так обращаться! У меня имя есть, вообще-то.       Мужчина хохотнул: забавный ребёнок. Вроде наивный, милый, а говорит серьёзно, как взрослый. — Тогда стоит познакомиться, ты ко мне можешь обращаться… «товарищ». Пойдёт? — Эмерик, — мальчик слабо улыбнулся. — Но мама говорит, чтобы я представлялся как Эрих.       В глазах взрослого что-то скользнуло. Стоило испугаться, но ребёнок только ощутил больше доверия к этому «бугаю».       Союз старался смотреть вперёд, но нет-нет да посматривал на немного странноватого ребёнка. И странность его была не в отсутствии правой ноги, отчего парнишка передвигался с помощью костылей «канадок», или излишней худобы, а в глазах. Серо-голубые, как дымка, но в них почему-то СССР увидел почти забытую тёмную чертинку.       Столько времени прошло, жизнь без Рейха тянулась медленно, но неумолимо. Он со многим смирился, приноровился жить, не думая о пустоте в груди. Когда ушла Германская империя — на время стало ещё тяжелее. Но его жизнелюбие победило назло всем ударам судьбы. И осталась теплая, светлая память, которой он дорожил. Коммунист знал, Рейх бы не простил бы ему, распускай он сопли, как девка отпустившая парня в армию. Союз верил в немца, верил в его поступок и простил. Потому что понимал, скажи он сразу всю правду — было бы ещё сложнее.       Советам было немного завидно смотреть на новую любовь вокруг себя: сначала Югославия с Австро-Венгрией, потом Чехословакия с Великобританией, да и Тибет явно меньше фыркал и ворчал в сторону Италии. Ему казалось, что он лишний пассажир на поезде жизни. Но зависти не было место в его сердце. Союз ощущал искренне доброе счастье за остальных. Сам же — расслабился и позволил течению времени нести в туманное, даже блеклое будущее. Иногда развлекал себя походами в мир живых с друзьями, но сегодня выбрался в маленький немецкий городок в гордом одиночестве. День был скучный, пока он не наткнулся на этого мальца. И в сердце что-то заворошилось, завертелось, требовательно тянулось к совершенно обычному человеческому ребёнку. — Товарищ, — Эрих потянул его за рукав. — Вы видите здание церкви?       СССР тряхнул головой, проморгавшись — опять задумался. Дурная новоприобретённая привычка выпадать из реальности ему совершенно не нравилась. Советы осмотрелся: небо было затянуто серой марлей, по округе гулял промозглый ветер, иногда моросил ледяной противный дождь. Отчего темная и мрачная улица казалась ещё унылее, как нарисованная угольком на серой бумаге. — Да, — коммунист кивнул вдаль, где виднелось более светлое здание с характерным крестом на остроконечной крыше. — Вот там чуть левее. — Значит мы близко, — блондин поправил костыль. — Ты не устал? — Советы кивнул на предметы в его руках. — Могу понести.       Эрих недовольно сощурился, гордо вскинув голову. — Не хочешь, как хочешь, — Союз фыркнул.       Они шли какое-то время молча, под мерное постукивание костылей, но Красный и так слишком много времени проводил в тишине: надо было хоть немного поговорить. — Так что ты делаешь один так далеко от дома? — Гулял, — честно ответил мальчик. — Мама не любит, когда я дома и мозолю ей глаза.       СССР нахмурился, в уголках губ собрались морщины. — Да и мне с ней не очень, — продолжил Эрих. — Она постоянно злая и раздражённая.       Советы задумался: это что же за мать такая? По описанию, больше на мачеху из сказок похоже. Но в голосе ребёнка не было злости, укора, непонимания. Он просто сухо констатировал факт, делясь с незнакомым взрослым тем, что его вовсе не волновало. «Больно умный, для такого шпингалета, — СССР не удержал умиленную улыбку глядя на мальца снизу-вверх. — И голова холодная». — Но это лучше, чем в детдоме, — продолжил Эрих. — Там и кормят не вкусно, и костыли часто ломали, да и сейчас у меня своя отдельная комната. А маму понять можно — она старая. А папа молодой, красивый. И выбрал он меня — потому что я красивый и за мою идв… иав… безногость платят. — Как-то это неправильно, — Союз строго посмотрел на него.       Эрих пожал тощими плечами. — Я с рождения притягиваю неприятности. Будь по-другому, моя настоящая мама была бы жива. — Не говори так! — коммунист даже лицом запылал от возмущения. — То что иногда много неудачных дней, это не твоя вина! Люди… иногда умирают, потому что так просто происходит. Но я думаю, она была бы не в восторге, услышав такие слова от тебя. Отшлепала по первое число. Такой хороший мальчик и такие глупости несет.  — А почему вы решили, что я хороший? — ребёнок даже остановился, целиком оперившись на свои костыли.       Советы обернулся к нему, сложив руки за спиной. Сверив того долгим взглядом, пожал плечами:  — Выглядишь мило. Да и среди подобных тебе, злые редко встречаются. Озлобленные в основном.       Лицо мальчика вспыхнуло до самых кончиков ушей, глаза засверкали, как у волчонка, готового бросится в бой. — Ну вы… — Эрих сжал до треска ручку костылей и сощурившись, бросил. — Балбес!       Сердце Союза пропустило удар: этот взгляд, это слово. Нет, он просто с ума сходит! Но откуда ребёнку знать это? Не «дурак», не «болван» — именно «балбес». — Не надо меня жалеть, — продолжил мальчик, покраснев от неконтролируемого гнева. — Понятно?! — Ладно, ладно, — Советы огляделся. — Тише только, а то реально подумают… — Я — сильный, — не унимался Эрих, хмуро смотря на него. — Я стану большим, сильным и богатым. Никто не будет меня жалеть… — Ну-ну, — СССР похлопал его по плечу, одобрительно улыбнувшись. — Конечно, но будет трудно. — А я не боюсь трудностей! — он фыркнул, кивнув на свою ногу. — Меня хотели на каталку с большими колесами посадить, а я не дался! — Молодец, — коммунист хмыкнул.       Его отвлёк шум. Двери церкви распахнулись, выпуская небольшой плотный поток праздно одетых людей. Самым последним оттуда вышел подтянутый Германия, держа на руках девчушку в белом платьице для крещения. Люди фотографировали их и журналисты толкались со своими микрофонами, в целом атмосфера была исключительно радостная. — Она подросла вчера, — Эрих сразу остыл увидев эту сцену. — Видимо хороший знак. — Новая? — Советы удивленно присвистнул. — Давно такого не было, особенно для Европы то… — Ага, моя сестренка.       Коммунист наклонил голову, обратив на него ироничный взгляд: — Ну да… — Не вру, — мальчик слегка ткнул его костылем в бедро. — Мы родились у одной мамы. — Прости, но в таком случае у мамы два ребёнка становятся… — Ага, мы это — ф…се… исключение. Я — обычный.       Эрих улыбнулся глядя в лицо названной «сестрёнки». Та, словно узнав его, махнула пухлой ручкой, вызвав умилительный вздох среди толпы. — Она вот. Говорят, у неё светлое предназначение. Это действительно большое событие для Германии.       Союз смотрел на светлое личико ребёнка думая, что тут никогда не угадаешь. Даже за самыми чистыми глазами прячется дремлющий зверь, такая уж у них незавидная судьба. Он вновь обратил взгляд к мальцу: жалко всё же. Его сестра в любви и почёте, а он… лишь потому что обычный. Эрих словно прочёл его мысли: — Знаете, а Германия всё-равно обо мне позаботился, хоть и не должен, — мальчик кажется заметно повеселел. — Он оплатил моё будущее обучение в приличной гимназии, и обучение дальше… а, ещё! Ещё, когда я достаточно подрасту, представляете, мне ногу сделают! Я буду как киборг. Только без бластеров.       «Всё-таки дитя дитём, как надо. А я уже надумал себе» — Советы посветлел в лице, хотя ощущал, как сердце нестерпимо закололо. Он внимательнее присмотрелся к тому. Эрих чуть приподнял голову и ухмыльнулся.       Клыки. Маленькие, аккуратные, один чуть погнут в сторону. И не по детски скуластое лицо, бледность… «Но ещё не время», — пронеслось в голове.       Он не понимал, совершенно не понимал. Но сердце в груди вновь ожило, забилось радостно, распуская пучки тепла. — Мы почти дошли, — Эрих протянул руку. — Спасибо вам. Вы, конечно большой и немного пугаете, но явно хороший.       Мальчик прошёл мимо него. Замерев, обернулся к остолбеневшему Союзу: — Знаете, вы мне кажетесь очень знакомым. Очень-очень. Но такого бы балбеса я бы сразу запомнил, так что это странно. О-о-очень странно. Как в книжках про сирот. Но я же не в книжке…       Советы зажмурился и осторожно произнёс: — Змеюка.       Эрих вздрогнул, прижав руку к груди. — Ой… кольнуло, — мальчик испуганно сжал ткань вязанной жилетки. — Змеюка! — радостно почти пропел СССР. — Э, заканчивайте! — ребёнок покраснел, подняв острые плечи. — Не з… знаю, что вы делаете, но прекратите! Почему вы так меня зовёте?       Эрих насупился, подняв взгляд на него, тяжёлый, не по детски умный: — И… почему мне хочется отозваться?       И Союз понял. Понял всё. — Нашёлся, — коммунист подошёл к нему и плюнув на всё, крепко-крепко обнял, присев на одно колено.       Маленькие руки обхватили его мощную шею, почти целиком упав в объятия взрослого. Эмерик Кравчик, сын полячки-иммигрантки, который за шесть неполных лет своей жизни сполна познавший все её тяготы, впервые ощутил себя счастливым, словно к сердцу приложили недостающую половинку. — Так кто же вы, товарищ? — спросил он, почему-то размыкать руки совсем не хотелось.       Советы молчал, просто не зная как объяснить и не казаться маньяком или безумцем. Всё встало на свои места, оставалось лишь одно — устремиться следом, положившись в кои-то веки на силы, не зависящие от него. — Береги себя, Эмерик, ладно? — коммунист отстранился, улыбнувшись ему самой живой и доброй улыбкой в мире. — И не суйся в политику! Вот, заклинаю тебя. — Вы не ответили! — Эрих с присущим детским негодованием сжал кулаки, тем самым позволив ему выскользнуть из цепких объятий, ловко поправив ему костыли, чтобы тот не упал. — Время, малыш, всему свое время — СССР подмигнул ему. — До встречи.       Он помахал рукой мальчишке. Эрих смотрел на его широкую спину, пробурчав что-то вроде «и не хотелось даже». Задумчиво качнув целой ногой, крикнул: — Обещаете?! Обещайте, что вернетесь, товарищ! — Обещаю! — обернувшись громко и радостно крикнул. — Ты только дождись!       Советы ушёл куда-то в сторону центра города и скоро скрылся в одной из подворотен       Мальчик побрёл в сторону дома, где его уже ждала приемная мать, готовясь отчитать по первое число.       Эмерику предстояло тридцать лет встречать каждую осень в одиночестве и ожидании кого-то, чей образ с течением времени поблек и казался дымкой детского воображения.       Даже не подозревая, что его судьба, с небольшой разницей в пять лет, росла на землях Чёрного моря. И тоже всем сердцем, на грани с мистицизмом, тянулась к нему. ***       В одном из роддомов Баку, врачи отчаянно боролись за жизнь троих: роженицы и двух её детей. Женщина потеряла много крови, один младенец и вовсе не дышал, а второй запутался шеей в пуповине. «В мою смену никто не умрёт!», — кричала опытная акушерка Генчба Мария Муратовна. Скоро часы должны были пробить полночь, оглашая мир, что планета сделала новый круг вокруг солнца. — Мария Муратовна, — прошептала молодая медсестра, когда наконец-то второй ребёнок был спасён, а состояние матери стабилизировано. — У этого сердце бьется, но не дышит… я думаю… — Звони, — устало бросила акушерка, швыряя перчатки в кровавый поддон с ватой и зажимом. — И второго надо проверить. Хотя вон как орёт, ишь! Как будто хочет, чтобы вся округа знала, что родился. Славный малый будет, но кажется совершенно обычный.       Генчба Мария Муратовна хмыкнула — принять участие в рождении государственного воплощения звучит, как отличная метка для её резюме на сайте роддома. «Опытный акушер с десятилетним стажем и приняла роды первого за долгие годы государственного воплощения Азербайджана» — звучит. Она посмотрела на второго младенца, которого обмывала и пеленала медсестра. И просто, не похвалы ради, спасла жизнь. Ради таких моментов она и стала врачом-акушером. —… Абид, у нас сын, — женщина устало улыбнулась, поудобнее поднимая телефон. — Три и сто, богатырь будет.       По видеосвязи одного из мессенджеров на весь экран светилось довольное лицо мужа, на заднем фоне пытались влезть в кадр двое мальчишек и одна взрослая девчонка. Захра осторожно второй рукой прижимала младенца к груди, устало улыбаясь. Её состояние пошло на улучшение совсем недавно, но узнав что муж «ментально изнасиловал» весь роддом, как только более-менее оклемалась сразу позвонила ему. — Ай, красавец будет! Волосы уже на голове, как у меня на груди! — Что за глупости несёшь, чёрт старый! — она сощурилась. — Лучше собирайся и давай, надо поскорее в ЗАГС ехать, регистрировать его. — Назовём в честь моего прадеда — Бахманяр! — довольно произнёс новоиспеченный отец.       Вообще, Захра была истинно восточной женщиной, не привыкшей перечить мужу. Но тут всё её нутро возмутилось, воспротивилось. Новорожденный зевнул, открыв глаза: большие, карие и лучистые. — Моисей… — почему-то завертелось на её языке.       Хотя взгляд у ребёнка был ещё туманный, расфокусированный, он явно даже не понимал, кто он, но услышав это имя беззубо заулыбался. — Моисей, мы его назовём так! — женщина хмуро кивнула. — Но…       Захра взглянула в маленькую фронтальную камеру: её глаза не умоляли, но обещали, что муж проблем не оберётся, если не поступит так, как ей нужно. — Я тебе ещё рожу для тебя и твоего прадеда. — Ладно-ладно, медовый мой цветок, — мужчина огладил усы, в кадр влезло еще одно лопоухое лицо. — Гоша, уйди! — А где второй братик? — пролепетали за кадром.       Захра вздохнула — правила правилами, а сердце болело. Ведь как же можно отдать просто так в чужие руки своё, родное? Такое ожидаемое, ведь женщина одинаково со слезами на глазах слушала биение двух сердец. — Потом, бандиты, — так же тихо произнёс отец семейства. — Потом мы с мамой объясним. А пока поздоровайтесь, ваш брат — Моисей!       Он дал простор трём парам любопытных глаз. — Страшненький какой… — На личинку с глазами похож. — А почему Моисей? — Дети! — гаркнул Абид.       Захра рассмеялась. Она скучала по ним безумно и хотела домой. — Мама устала, — она кивнула на малыша. — Да и кормить пора. А вы ведите себя хорошо. Вернусь, если что, за уши оттягаю, понятно? — Да мам! — разнеслось на три голоса. — Люблю тебя, свет моей жизни, — произнёс муж. — И я вас.       Выключив телефон, она устало положила голову на подушку, смотря в лицо вновь заснувшего младенца. — Добро пожаловать в мир, Моисей.       Так началась новая история старой связи двух сердец.       Конец истории Рейха и Союза.       Но начало истории Эриха и Моисея.