Повелитель моря Том 1

Несмотря на то что вторую половину пути отряд продвигался по каменной дороге, она забрала больше времени, чем первая. Монахи шли медленно, делая привалы каждых пол-лиги. Тем не менее, когда кавалькада входила во двор монастыря, солнце ещё не скрылось за лесом. Братья, недолго посовещавшись, забрали куда-то больных и умирающего, распределили места для ночлега и пригласили гостей по заходу солнца разделить с ними скромную трапезу нищенствующего Ордена. Лишь четверых гостей францисканцы уважили возможностью отдохнуть на постели и в уединении — дона Себастьяна, Анри, доктора Энрандеса и теньенте Контрераса. Идальго был удостоен не только отдельной кельей, но и караулом. Всем остальным пришлось спать на соломе в дормитории[1], подложив под головы сёдла. До заката ещё оставалось немного времени, и Анри, устроившись и смыв с себя дорожную пыль, изъявил желание говорить с братом-гвардианом.[2] В просьбе вежливо отказали под предлогом того, что брат Диего уединился для раздумий и молитв и на вопросы постояльцев ответит после восхода. Делать было нечего и Анри решил пройтись. Длинный коридор завёл его в крытую арочную галерею, обрамлявшую небольшой внутренний дворик, поросший травой и украшенный заботливо высаженными цветущими кустами. В центре его находился каменный колодец, а в углах росли «Жезлы Марии». Под одним из деревьев он увидел ораву разновозрастных индейских мальчишек, окруживших знакомую фигуру. Дети внимательно слушали, что рассказывал им Хуан, но до Анри слова не долетали. — Надеюсь, мы не разгневали вас, сеньор, разрешив вашему слуге пообщаться с детьми его соплеменников? — раздался за спиной тихий старческий голос. — Нет, брат, — ответил Анри, повернувшись. Седой монах, пригнутый к земле годами, перебирал руками привязанные к верёвочному поясу деревянные чётки и ласково улыбался. — Откуда у вас индейские дети, да ещё так много? — поинтересовался Анри. — Наша обитель была создана более ста лет назад для того, чтобы мы несли свет и учение господа нашего Иисуса Христа в эти дикие места. Наш монастырь ещё с тех пор забирает на обучение индейских отпрысков, дабы отцы их не впали снова в ересь. — И откуда вы их приводите, брат? — Раньше недалеко отсюда, ближе к реке, было несколько поселений индейцев, но болезни и переставшая родить земля заставили их покинуть обжитые места и искать новые. Они ушли, а мы остались. Теперь нашим братьям, чтобы четырежды в год навещать все индейские деревни, где поселились те, кого всегда опекал наш монастырь, приходится идти целых пять дней. Но мы продолжаем исполнять свой долг и наставляем на путь веры новые поколения этих детей божьих, забирая их для обучения в нашу обитель. — Стало быть, вы ещё не знаете, что, как минимум, двух поселений уже не существует? — Нет, брат, — голос францисканца стал озабоченным, а с лица исчезла ласковая улыбка. Он наложил на себя крестное знамение и, молитвенно сложив руки, попросил Богородицу позаботиться о душах невинно убиенных. Анри также перекрестился, поцеловал палец и, когда монах закончил молитву, указал на майяских мальчишек: — Возможно, у большинства этих детей уже нет ни родных, ни дома. — Это очень печально, брат мой! — удручённо покачал головой монах. — Но на всё воля божья. Он решает, кому и какие испытания предстоит пройти. — Что будет с этими мальчиками, когда они окончат обучение? — вид детей, возможно, ещё не узнавших о том, что они осиротели, наполнил душу Анри болью. — Им придётся самим искать своё место в этом мире. Они будут не первые отроки, которым предстоит преодолеть нелёгкие испытания, выпавшие на их долю. Но я надеюсь, что вера в истинного бога поведёт их правильным путём. Снова взглянув на притихших детей, Анри вспомнил себя. Перед глазами замелькали лица людей, врезанные судьбой в память, подобно тому, как мастер вбивает слова на сталь клинка. Анри до боли сжал кулаки, на глаза невольно навернулись слёзы, заходили желваки. Он опустил голову и быстрым шагом отправился в свою келью. Монастырский колокол вначале призвал всех к вечерней молитве, а затем известил начало трапезы. Ужин был весьма скромным: хлеб, сыр, томаты, чеснок и прохладная колодезная вода. В келье Анри зажёг сальную свечу в глиняной плошке на небольшом грубо сколоченном столике и разделся. Но стоило ему сладостно растянуться на жёсткой постели, как в дверь постучали. Несколько раздосадованный, Анри сел и пригласил ночного гостя войти. Дверь скрипнула, пропуская в комнатушку Хуана: — Сеньор, мне надо говорить с тобой. — Ну так говори. Я слушаю тебя. Старый майя подошёл ближе к освещённому слабым пламенем свечи испанцу: — Сеньор, ты уже знаешь, как попасть туда, где тебя будут ждать ваши женщины? — Нет ещё, — насторожился Анри. Индеец помялся. — Разве эти падре не знают, как туда идти? — Я ещё не имел возможности спросить об этом. Хуан потоптался на месте, как застоявшийся конь, и опустил голову. — Я дал слово помогать тебе, сеньор, пока ты не найдёшь своих женщин. Но я думаю, что моя помощь тебе больше не нужна. — Никто из нас не может заглядывать вперёд. Меня, скорее всего, ждёт новый длинный переход через джунгли. Я рассчитываю на тебя. Майя тяжело вздохнул: — Я встретил тут несколько детей из нашей деревни, а ещё из Йаша и Балам-Ха. Скоро их отправят домой, но куда они пойдут? — Постой, ты сказал, что тут есть дети из Балам-Ха? Ты думаешь, что их семьи остались в деревне и ждут возвращения детей? — Нет, сеньор. Я уверен, что все жители Балам-Ха ушли. Майя мудрый народ. После нападения на испанцев он не будет возвращаться туда, куда ваши солдаты прежде всего понесут смерть. Но они придут сюда забрать своих сыновей. И снова уйдут. Они оставили детей потому, что тут им ничего не грозит. — Вот как, — Анри задумчиво посмотрел на индейца: — И что ты хочешь делать? — Я хочу отвести остальных детей в Йаш. Если и там прошла смерть, мы найдём новое место для деревни. Я буду учить их жить, пока духи предков не призовут меня к себе. — Но ведь касик сказал, что деревня Йаш сожжена, а её люди убиты. Почему ты не отведёшь их в Нахо-Баалам? — Человек, который рассказывал жителям Балам-Ха про то, что мою деревню уничтожили испанцы, лгал. Возможно, он лгал и про Йаш. Только побывав там, я узнаю правду. А люди из Нахо-Баалам больше не примут меня. Я привёл к тебе касика, а ты забираешь у них женщин и колдуна. Они не простят мне этого. — Но детей-то они могли бы принять? — Да, сеньор. И однажды это случится. Потом, когда племя примирится с испанцами. Я не хочу, чтобы сердца этих молодых майя отравляла ненависть. Анри задумался. — Ты мне ещё будешь нужен. Я не освобожу тебя от твоего обещания. Но, когда я буду говорить с гвардианом, я попрошу его задержать отход детей до твоего возвращения. Кроме того, если я верну женщин и приведу в Белиз колдуна, я мог бы рассчитывать на благосклонность губернатора. Я попрошу у него для вас землю для новой деревни. — Нет, сеньор! — тряхнул головой старый охотник. — Эта земля и так наша. Мы уйдём туда, где нас будет трудно найти. Анри пожал плечами: — Как знаешь. Но жизнь в изоляции имеет свои тёмные стороны. Подумай об этом снова, Хуан. У тебя ещё есть время, — и снова лёг, давая понять, что разговор окончен. Индеец ещё немного потоптался, потом ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. Задув свечу, Анри прикрылся грубым полотняным одеялом и заснул. *** Против обыкновения, в это утро Анри разбудили не лучи восходящего солнца, а монастырский колокол, призывавший братьев к заутренней. Рассвет слабо проникал в узкое маленькое оконце кельи, выхватывая из темноты лишь едва заметные очертания скудной обстановки. Пошарив рукой по тумбе, Анри нащупал огниво и зажёг свечу. Её жёлтое колеблющееся пламя, потрескивая, выхватило у тьмы небольшое распятие, постель и сложенные на грубом табурете вещи. Одеваясь, Анри услышал приближавшиеся гулкие шаги. «Не иначе Себастьян по мне соскучился за ночь», — мысленно усмехнулся и, не дожидаясь стука, крикнул в сторону двери: — Входите, команданте! Дверь тут же отворилась, и в келью, позвякивая шпорами, вошёл дон Себастьян. — Вы умеете видеть сквозь стены, Анри? — едва заметно приподнял брови аристократ и кивнул в знак приветствия. Анри кивнул в ответ и пожал плечами: — Нет, Себастьян. Я не умею видеть сквозь стены, но вашу поступь я не мог не узнать. Что привело вас ко мне в такую рань? Полагаю, вы пришли не для того, чтобы пожелать мне доброго утра? Лицо аристократа приняло привычное сосредоточенно-серьёзное выражение: — Вы правы лишь отчасти, друг мой. Зная вашу привычку вставать с рассветом, я намеревался не только пожелать вам доброго утра, но и присоединиться к вашим упражнениям. А также спешу проинформировать о том, что теньенте Контрерас захотел исповедаться. Я не смог отказать и позволил солдату сообщить о желании сеньора Мигеля гвардиану. — Надеюсь, идальго желает облегчить душу на самом деле, а не притворяется из хитрости. Ну что же, давайте не будем рассуждать о причинах и угадывать последствия, а просто отдадимся в руки Господа, — Анри и дон Себастьян перекрестились на распятие. Анри задул свечу и, предложив перейти к утреннему ритуалу, первым вышел из кельи. В атриуме уже собралось десятка два солдат, ожидавших Эль Альмиранте. Скрытое лесом солнце золотило редкие облака и высокие каменные стены, окружавшие двор. После ночного ливня воздух был тяжёл и неподвижен. Казалось, он приглушает шаги шедших по золотисто-розовым каменным плитам мужчин. Даже голос монаха, певшего псалмы в одной из угловых капелл[3], не разносился по всему атриуму, а словно завис над плитами. Закончив утренние упражнения, все отправились на хозяйственный двор. Поискав глазами Верзилу, Анри окликнул его и провёл рукой по лицу, показывая, что желает побриться. Тот понимающе кивнул и исчез в дверном проёме. Пока кабо собирал всё необходимое, Анри повернулся к дону Себастьяну: — Команданте, пошлите кого-нибудь узнать, закончилась ли уже исповедь. Мы не можем уйти, пока я не поговорю с гвардианом. А пока командуйте сбор. Надеюсь, через час мы сможем продолжить путь, — и отправился в свою келью. Выбритый и умытый, Анри с помощью Верзилы довершил экипировку, собрал вещи и вышел во двор. Повсюду суетились солдаты: наполняли анкерки свежей колодезной водой, чистили и седлали лошадей, приторачивали к уже осёдланным воду и вещи. Поискав глазами своего белого жеребца, Анри заметил дона Себастьяна, отдающего распоряжения, и направился к нему. — Вашего жеребца уже седлают, альмиранте, — доложил команданте и, окликнув одного из солдат, приказал позаботиться о мешках Эль Альмиранте. — А что брат гвардиан? Он уже освободился? — поинтересовался Анри, отдавая вещи пехотинцу. — Нет, альмиранте. Но мне обещали, что известят, как только брат Диего сможет принять вас. Анри посмотрел на солнце, ещё не выползшее полностью из-за леса, и пробурчал: — Надеюсь, нам не придётся ждать обедни. Дон Себастьян с укоризной взглянул на Анри: — В обители свои правила. Вторгаясь сюда, мы должны уважать их. Но есть и приятное: монахи были столь щедры, что поделились с нами чесноком и хлебом. Так что людям будет чем позавтракать. — Хорошая новость, команданте. А про наших больных вы что-нибудь знаете? — Нет, но уверен, что доктор Эрнандес нам представит полную картину, когда соизволит объявиться. — Вы тоже ещё не видели его сегодня? — обеспокоился Анри. — Нет, но зато брат гвардиан, кажется, освободился, — дон Себастьян кивком указал на монаха, внимательно рассматривавшего солдат, словно выискивал кого-то. Видимо, не справившись с поиском, он заговорил с одним из пехотинцев. Тот указал рукой на Анри. Монах кивнул и быстрым шагом направился к цели. — Вы сеньор Анри Верн? — прохрипел францисканец, приблизившись. — Да, брат. — Брат Диего, наш гвардиан, желает говорить с вами, сеньор. Он ожидает в своей келье. Прошу, следуйте за мной, я доведу вас. Анри кивнул и, попросив дона Себастьяна проследить за тем, чтобы подготовили коней для идальго Контрераса и сеньора Антонио, отправился вслед за монахом в крытую галерею, огибавшую Райский сад. Возле крепкой резной двери в конце длинного коридора францисканец остановился. Постучав, отошёл в сторону. Услышав «Войдите!», Анри толкнул тяжёлую дверь и, почтительно сняв шляпу, шагнул в полумрак. Келья гвардиана была гораздо больше, чем та, в которой ночевал Анри. Утренний свет, проникавший в комнату через два узких окна, открывал взору скромное убранство: большой дощатый стол с несколькими простыми стульями, полки, заполненные книгами, кровать, прикрытую таким же полотняным одеялом, как и в гостевой келье, и большое серебряное распятие на чёрном деревянном кресте. Перед распятием, выставив кожаные сандалии из-под тёмно-коричневой рясы, преклонил колени на подставку согбенный сухощавый человек. Его редкие короткие седые волосы, непокорно торчавшие в разные стороны, пронизанные светом, казались ореолом святости. Услышав шаги, гвардиан перестал перебирать пальцами длинные деревянные чётки, поднялся и заткнул их за опоясывавшую его верёвку. И только потом повернулся к вошедшему. Его морщинистое лицо украсила ласковая улыбка: — Приветствую вас, сеньор Анри, — голос брата Диего был мягким, обволакивающим. Он указал рукой на стул: — Прошу, присаживайтесь. Разговор нам предстоит долгий, а в ногах правды нет. — Благодарю вас, брат гвардиан, — почтительно поклонился Анри. — Но вначале позвольте мне выразить вам и всем братьям благодарность за гостеприимство и заботу о нас. — Благодарность принадлежит не нам, а нашему Господу Иисусу Христу, ибо ему мы служим, и предоставлять кров и заботу путникам есть наша обязанность, — брат Диего возвёл очи к серебряному распятию, благоговейно перекрестился и, снова улыбнувшись, направился к столу. Анри дождался, когда сядет гвардиан, и уселся на предложенное место. — Скажите, сеньор Анри, мне верно передали, что весь этот большой отряд и командующий им гранд подчиняются вам? — выцветшие до небесной бледности глаза монаха с нескрываемым любопытством рассматривали Эль Альмиранте. — Да, брат гвардиан, ваш осведомитель весьма сведущ, — Анри вдруг испытал глубокое расположение к францисканцу. В улыбке священника появилась хитринка: — О-о-о, брат, я уверен, что вам не хуже меня известно, как полезно иметь при себе человека, обладающего нужными знаниями и умеющего ими вовремя воспользоваться. Анри не пришлось долго раздумывать над словами гвардиана. Память услужливо вернула момент, когда встреченные отрядом братья попытались отговорить от идеи доставить больных в монастырь. «Похоже, нашу вчерашнюю встречу монахи описали весьма подробно. Даже речь Себастьяна не иначе, как дословно передали!» — невольно восхитился он, но вслух сказал то, что его волновало гораздо больше, чем личность доносителя: — Увы, мой осведомитель не так расторопен, как ваш, брат гвардиан, и я пока ничего не знаю о своих людях, вверенных заботе братьев. Надеюсь, вы сможете развеять мои волнения? — Сожалею, сеньор Анри, но мои известия не обрадуют вас. Сразу по полуночи один из ваших солдат покинул этот грешный мир. Братья сейчас отпевают его в капелле святой Анны. Если вы не желаете доставить тело родным в Белиз, мы упокоим его на нашем кладбище. Как вы решите, брат? — взгляд гвардиана стал по-отечески ласковым. — Думаю, будет благоразумнее похоронить его здесь. Что может быть почётнее, чем покоиться в монастырской земле? Но если же у этого солдата осталась в Белизе семья, она будет извещена и если пожелает, то успеет перевезти тело в город, — Анри напрягся. Но в добрые глаза монаха посмотрел с надеждой: — А что с иными больными? — Что же касается остальных — их состояние не ухудшилось, и это вселяет надежду, — почему-то печально произнёс брат гвардиан. Сердце Анри снова сжало неприятное предчувствие. — Однако болезнь проявилась у ещё одного из ваших людей. Полагаю, вы захотите и его предоставить нашим заботам? — взгляд и голос гвардиана стали сердобольными. — Кто это? — выдохнул Анри. Волнение сдавило горло, а по спине побежала струйка холодного пота от мысли, что будет названо имя доктора Эрнандеса. — Это один из ваших офицеров. Идальго Мигель Контрерас. — Кто? — не веря услышанному переспросил Анри. Комок, перекрывший дыхание, исчез. — Ваш арестант, брат, вне всяких сомнений, болен чёрной рвотой, — лицо гвардиана выражало скорбь, но глаза жадно ловили эмоции собеседника. — Почуяв себя неважно, он понял, что болен, и пожелал исповедаться. — Да-да, конечно, — рассеяно пробормотал Анри. — Надеюсь, вы позаботитесь о нём, пока не поправится? — Конечно, брат Анри. И если Господь услышит наши молитвы и исцелит его, что вы намерены делать с идальго дальше? Анри пожал плечами: — Это не от меня зависит, брат гвардиан. Его судьбу будет решать трибунал. Священник покачал седой головой: — Разве вы не подтвердили мне, сеньор Анри, что именно вашему решению подчиняется эта экспедиция? — Да, но я не военный, я всего лишь торговец, который не остался равнодушным к судьбе испанок, попавших в плен к индейцам. Я возглавил эту миссию лишь для того, чтобы разрешить конфликт мирным путём. Но военные вопросы губернатор Белиза поручил решать дону Себастьяну. — Я знаю это, брат Анри. Но знаю и то, что дон Себастьян прислушивается к вашему мнению, — голос францисканца был доверительно-ласков до умиротворения. — Почему вас так волнует судьба идальго Контрераса, брат гвардиан? — в сознании Анри зашевелилась подозрительность. — Не его судьба меня волнует, брат, а ваша! Прощать оступившихся — это богоугодное дело. Но, простив целой деревне индейцев убийство испанского сеньора и его слуг, вы не проявляете снисхождения своему соотечественнику, допустившему всего лишь минутную слабость. Проявляя милосердие к одним, нельзя лишать его других! Будьте последовательным в своих богоугодных деяниях, брат, и Господь не оставит вас без своего внимания! — гвардиан сокрушённо покачал головой и добродушно взглянул на Анри. — Вы давно были на исповеди? Этот вопрос застал Анри врасплох. — Не более трёх месяцев назад, брат гвардиан! — Что же гнетёт вашу душу сейчас, брат? — францисканец участливо наклонился. Анри задумался. Он всегда остерегался открываться незнакомым людям, даже если они облачены в рясу. Однако чистый взгляд глаз, голубых, как небо над Гондурасским заливом, проникновенный голос и сияющий в солнечных лучах белый ореол над головой монаха располагали к откровенности. — Кровь на моих руках, брат Диего, — тихо сказал Анри и посмотрел на свои руки. — Чья кровь жжёт вас, брат Анри? — всё так же участливо продолжал расспрашивать монах. — Людская, брат гвардиан. Кровь врагов, убитых мною и теми, кого я вёл. И кровь моих друзей и соратников, убитых врагами. А теперь на них и кровь того солдата, что умер ночью, потому что я привёл его туда, где он нашёл свою погибель, — Анри посмотрел в ясные глаза старого священника: — Простит ли меня Господь, если я до конца дней своих намерен убивать? — Кто ваши враги, брат Анри? — участливо поинтересовался францисканец. — Мои враги — это враги Испании. Но даже если вдруг Испания завершит все войны, ими останутся отбросы рода человеческого, занявшиеся морским разбоем, — выплеснув на гвардиана свою боль, Анри сжав кулаки и ударил по столу. — Убивать врагов своей страны — это не грех, брат Анри, это доблесть! Что же касается идущих на смерть за вами — они умирают за благое дело и предстают перед Господом чистыми, аки младенцы! Не стоит винить себя за их гибель. Ибо только Господь определяет, когда и кого призвать к себе, — шершавая сухая ладонь францисканца легла на кулак Анри. — Да, кстати, брат, что было причиной жуткой кончины вашего человека этой ночью? — Не смотря на строгий наказ, он наелся ядовитых яблок, — Анри вдруг почувствовал себя опустошённым. — Маленьких яблок смерти? — задумчиво переспросил гвардиан. — Да, маленьких зелёных яблок с дерева смерти, — повторил Анри. — Я не раз слыхал истории о жутких болезнях и смертях, вызванных плодами и соком манцинеллового дерева, но впервые вижу какую страшную смерть оно несёт! Видать, этот человек допустил не один тяжкий грех, раз Господь послал ему такие мучения! Возможно, напрасно ваш доктор облегчал его страдания опиумом, — брат Диего перекрестился. — А что за змея укусила другого солдата? — в голосе отца гвардиана благоговейный ужас вдруг сменился любопытством. — Старый майя, что пришёл с нами, назвал её сурукуку. — Похоже, что Всевышний был к этому солдату более милостив. Нам приходилось отпевать укушенных ею. Его же жизнь уже вне опасности. Если, конечно, Господь не пошлёт ему новое испытание в виде чёрной рвоты. — Эта болезнь разносится комарами, напившимися крови больных обезьян, — неожиданно для себя сказал Анри. Опустошённость вдруг наполнилась удивлением, а потом добавился страх. — Откуда вам это известно, брат Анри? — внезапно оживился францисканец. — Не знаю, брат гвардиан, — признался Анри. — Но не сомневаюсь, что это так. Не позвольте летающим кровопийцам проникнуть в обитель, и эта болезнь не коснётся братьев. — К счастью, окольные леса были вырублены давно, а болота далеко, так что комары редкие гости в монастыре. А тех, что навещают нас, братья научились выкуривать, — Анри не мог не заметить, как повеселел голос гвардиана. — Значит, Господь знал, почему направил нас сюда, под сень святого Бонавентуры, — перекрестился Анри. Опасения отступили под натиском воодушевления, которое передалось от брата Диего. — Господь всегда знает, что делает, — закивал головой францисканец и поднялся. Встал и Анри, понимая, что разговор закончен. Монах обошёл стол и, дождавшись, когда тоже самое сделает Анри, взял его за локоть. — Надеюсь, вы прислушаетесь к своему милосердному сердцу и примете правильное решение относительно вашего арестанта. — Да, брат гвардиан, я прислушаюсь к вашему совету и своему сердцу, — покорно склонил голову Анри. — Вот и славно, брат! — монах положил руки на склонённую тёмно-русую голову и произнёс: — Пусть всемилостивый Господь наш дарует вам долгую жизнь, сеньор Анри, держа над вами свою охранную длань! — после этого осенил Анри крестным знамением и протянул руку для поцелуя. Отвесив священнику низкий поклон и приложившись губами к руке гвардиана, Анри направился было к двери, но вдруг резко остановился: — Брат гвардиан, позвольте мне одну смиренную просьбу. — Да, брат Анри, что я ещё могу сделать для вас? — Я видел вчера майяских мальчишек, находящихся в монастыре на обучении. Один из братьев сказал мне, что вскоре они отправятся домой. Но дома у них больше нет, брат гвардиан, — Анри поймал взгляд францисканца. — Да, я уже знаю о нападении на индейские деревни. Но чего вы хотите от меня, брат Анри? — Я прошу вас, брат гвардиан, не отправлять детей из монастыря, пока за ними не придёт старый майя по имени Хуан. — И как долго он будет идти, брат? Вы же видели, как скудна наша пища и мы не можем позволить себе долго кормить лишние рты, — из голоса монаха исчезла мягкость. Он стал вдруг по-старчески ворчливым. — Это не заберёт много времени. До трёх недель Хуан снова будет здесь. После недолгого раздумья гвардиан снова приветливо улыбнулся: — Хорошо, брат мой, я буду вам примером милосердия и оставлю индейских отроков на неделю дольше. Поняв намёк, Анри тоже улыбнулся и кивнул: — Я последую вашему примеру, брат гвардиан! Позвольте мне задать вам ещё один вопрос. — Я слушаю вас, брат, — голос францисканца был по-прежнему мягким, но улыбка исчезла с его лица. — Много ли миссий на реке Белиз? — Зачем вам это знать, сеньор Анри? — удивился гвардиан. — В какую-то миссию на реке Белиз индейцы обещали доставить похищенных с асьенды Буэн Рекодо женщин. Я должен забрать их и доставить в город. Немного подумав, брат Диего покачал головой: — Увы, брат Анри, я не в силах помочь вам. Раньше на этой земле было много францисканских монастырей и миссий, но некоторые были разрушены во время смуты, а некоторые закрыты, ибо им больше некого было наставлять на путь веры, когда индейцы покинули близлежащие деревни и ушли далеко вглубь полуострова. Лишь брат Энрике, провинциал Ордена, знает сколько на Юкатане наших обителей и где они расположены. Вы найдёте его в Мериде, в монастыре святого Франциска, известном также как Ла Мехорада. Анри покачал головой: — К сожалению, Мерида слишком далеко. Похоже, придётся идти вверх по реке в поисках этой миссии. Надеюсь, её будет видно с воды. Ещё раз поклонившись, Анри вышел из кельи и закрыл за собой дверь. --------------- [1] Дормиторий — спальное помещение монахов в католическом монастыре. Начиная со Средних веков, монахи спали в общем спальном зале на полу, покрытом соломой, и только каноники имели отдельные кельи. Позднее на отдельные спальные места дормитории разгораживали с помощью занавеса или деревянными стенами. [2] Гвардиан — настоятель монастыря у Ордена францисканцев. [3] Капелла — отдельное помещение в католических монастырях или же интерьере больших храмов, имеющее собственное посвящение какому-либо святому, церковному празднику, чтимой иконе и др. и обычно не предназначенном для общественных богослужений за исключением монастырей некоторых орденов. Например, у францисканцев капеллы были только в Латинской Америке, потому что именно в них проводились богослужения для индейцев. Это было связано сразу с несколькими причинами: в начале христианизации индейцам было привычнее участвовать в обрядах, проводимых на открытом пространстве. Позднее монахи не перенесли богослужения в храмы, т.к. они не могли вместить в себя всё количество верующих, да и климатические условия во времена отсутствия кондиционеров сыграли не последнюю роль.