Мимолетное по "Гоголю" и пр.

Нервишки у Александра Христофоровича посыпались еще в первые дни ссылки на Кавказе. Непокорный и острый на язык горе-дуэлянт мог быть хорошим солдатом, но в ответ на бесчинства старших по званию не стеснялся в выражениях, и оттого бывал частенько наказан. И стал замечать, что, вроде как, после того, как розгами или нагайкой по спине высекут, вроде как на душе и легче становилось, словно бы с сердца боль перетаскивали на тело, а это куда проще. После Кавказа, уже в Диканьке, он старался не вспоминать всю ту череду событий, что его и привела в этот богом забытый край. Работал упорно, расследовал простые и даже нелепые дела ("мачеха моя - ведьма", "у меня черт гусей подрал", "моя курица снесла яйцо от змеи, вона все буграми пошло", "муж напился и дал в глаз", "корова забор у соседа выломала" и всякое такое, что даже отчеты писать стыдно). Время шло, год, другой, третий, пятый уж пошел, и Александр теперь в полной мере начал осознавать, что это не игра вовсе такая забавная, когда кто-то вдруг зайдет в комнату, да скажет, что шутка это все, Бинх, возвращайся в родной Петербург к вечерам своим, роялю, ванной да блестящим паркетам. Нет. Все было реально, взаправду, и Диканька, и его отвратительная должность, и писарь этот, молодой, совсем зеленый, наивный как теленок, и глаза такие же доверчивые, и чина у него больше и нет, можно сказать, и доходы не те, и гнить ему в Малороссии до конца дней. Вот тут-то Бинх и понял, что жизнь его больше не изменится никогда, и что так и будет он здесь. Сперва он пил. Немного, но каждый вечер, втихую, чтобы никто не увидел, не прознал, педантичный немец выпивал чарку горилки и валился спать. А затем голова услужливо выудила из памяти верный способ, как переложить боль с сердца на кожу. Кнутом и Александр владел прекрасно, практики было - хоть отбавляй, и он поразился тому, что вообще забыл, что можно ведь не обливаться кровью, а просто... Как же это просто!.. Но коротким хлыстом себя бичевать было куда удобней. Не писаря же просить о таких вещах... Но не успел расслабиться голова местной полиции. Начались убийства, дивчин резали как скотину, и он, хоть и напрягал всех казаков, вытягивая жилы из всех, а потом из столицы (как напоминание о собственном провале, черт побери!) явились два франта. Вернее, один франт с бледной тенью в крылатке. Знаменитый и своенравный Гуро с усатым щенком. Черте что дворилось в Диканьке, покуда эти двое играли в дознавателей. А черного всадника видели-то все, и Тесак, заикаясь на каждой букве, охотно пересказывал ход битвы между Гуро и Всадником, и, к чести Тесака, ни разу не изменил рассказа, не добавлял ни одной лишней детали. Только вот Гуро пропал. Буквально как провалился сквозь землю. Тесак заладил про ходы подземные, которые копают черти из самой преисподней, но Бинх отмахивался от наивного подчиненного, не желая слышать про это все. Обстановка накалилась, щенок в крылатке отказался уезжать, и Бинх понял - вот оно. Последняя, вашу мать, капля. Настал тот день, когда злость и раздражение перевесили страх оказаться застуканным за делом столь деликатным, что свидетеля надо было бы сразу убить, чтобы не болтал. После первого же визита в лес полегчало. И так полегчало, что к водке немец даже не притрагивался боле. Теперь у него был другой способ снимать стресс да успокаивать нервы. Поздно вечером ("А не ходили бы вы никуда, СанХристофорыч, а ну как Всадник-та" - все причитал Тесак) Бинх взял револьвер, хлыст, коня, и отправился с фонарем наперевес в привычный лесок, предвкушая. Вот сейчас новая боль выбьет дурь из головы. И отчего люди недооценивают боль? Отличное средство от мучительного душевного непокоя. Не спеша, обстоятельно Александр Христофорович снял с себя сперва сюртук, затем жилет с рубашкой, оголившись до пояса. Холодно было, уж осень, но привычный к упражнениям на свежем воздухе, Бинх даже не поежился. Только достал чистый, никогда коня не касавшийся хлыст... Вся спина у него была уже в рубцах и отметинах, синяки да ссадины - свежие синие, старые желтые - покрывали все от крепких плеч и до пояса штанов, и сейчас он был крайне решительно настроен добавить несколько новых штрихов к своим укршаениям. А мужики-то все дивились, почему полицмейстер один на реку да в баню ходит. Да вот почему. Никто не должен знать от греха подальше. Бинх подвязал волосы лентой, привычно встал посреди небольшой полянки, закрытой со всех сторон кустами, и нанес первый удар. Спину обожгло, внизу живота скрутило сладко, но голова прояснилась, стало куда легче. Хлыст рассекал воздух со свистом, звонко шелкал кончик, зычно разносилось по лесочку эхо. Бинх молчал, лишь шумно выдыхал, когда жесткий хлыст оставлял очередную полосу. Он и не подозревал сейчас, что на него смотрят.