Мимолетное по "Гоголю" и пр.

Саша и подумать не мог, как в один день может вся жизнь кувырком пойти да перемениться. В один проклятый день, когда он, блестящий офицер с великолепным будущим, не дал прицелиться оппоненту и всадил пулю точно в сердце. Уже вечером он был отстранен от службы. Утром принесли записку от Мари, мол, прости, но ты сам все понимаешь. А потом и того хуже: оказывается, он убил невиновного. В тот день Саша едва не кончился от сердечного приступа. И перестал улыбаться. И больше не доверял никому и никогда. Вечером поезд нес его на Кавказ. На войну. А когда он на вокзале стоял на коленях перед отцом Мари, прокурором, умолял замолвить словечко, то там и честь его осталась. На том же вокзале. Прощай, родной Петербург. Даст бог, свидимся... Но бог, кажется, отвернулся от маленького светлоглазого немчика. Он мечтал остаться на поле брани, но смерть обходила его стороной: пули да ядра проносились мимо, как заговоренные, уничтожая таких же ссыльных, как он сам. Простой солдат, никаких привилегий. Лучше бы умереть, чем держать в памяти страшное: в его бесславном падении виноват единственный друг, самый лучший и дорогой человек его жизни - Яков Петрович Гуро. Даже Мари не была ему так близка, как Яша. И Яша предал его. Растратил полковые деньги, подставил его, и не было никакого ранения! Бинх просто не мог поверить в то, что это происходит с ним. Какой-то сомнительный роман, ей-богу, какой-то чертовски плохой роман с элементами драмы, а не настоящая жизнь. Диканька встретила ссыльного офицера дождями и сыростью. Местные косили глазами, им было плевать и на ордена, и на ранение (Саша таки получил пулю в бедро и слегка припадал на левую ногу), и на грудь колесом. Все обсуждали пухлые девичьи губы нового пристава, юные годы ("Такой седой, и это в двадцать-то три!" - "Так немчура, чего ж ты хочешь!"), малый рост да национальность. Зарабатывать репутацию приходилось методами, которые лично Бинху были противны до невозможности: криками, нагайкой да редкими выстрелами в воздух. Потратил на это несколько лет. Взял себе мальчишку в услужение (парень был неловок и неказист, но зато был местный, легко учился грамоте и оказалось, что у него прекрасный почерк), выправил для него должность писаря... И учился жить заново. Это не блистательный Петербург, где все было Сашеньке знакомо и приятно. Это не война, где неприятно, но просто и ясно. Это новая реальная жизнь, какой живет вся Россия: грязь, село, дети в огромных количествах, стылые хаты, кадка на улице вместо комфортной горячей ванной. Но Саша привык. С трудом, с постыдными слезами по ночам, с внутренней истерикой ("Не справляюсь! Застрелюсь! Ей-богу застрелюсь!"), но справился. Он больше не улыбался. Всегда был хмурый. Прибавил лет десять сразу. Но навел порядок, успокоил сердце, полюбил местную горилку... Пока он не вернулся. Гуро просто нарисовался в Диканьке как дознаватель, и Бинх чуть не провалился сквозь землю. На него смотрело живое подтверждение тому, что счастье определенно можно построить на чужом горе. Вот он, Яков: в дорогом красном пальто, в щегольских сапогах по последней моде, прическа модная, писарь холеный (припадочный малясь, но явно с образованием человек, а не как его простенький Тесак), карета дорогая, кони такие, за каких убивают в здешних лесах. Саша едва не умер от горя. Проклятый Гуро живет его жизнью! Это его жизнь! Петербург, интересная служба, отличное жалование! Но внешне немец оставался спокоен, и один дьявол знает, сколько сил на это ушло. В первый же вечер Бинх напился до совершенно свинского состояния, но этого никто не видел - двери в хату он запер впервые за все время проживания в Диканьке, чтоб никто не видел его позора. А потом Гуро пропал. Но в это Бинх отказывался верить. Раз уж в тот раз выбрался, скотина, из судебных тяжб, так теперь и подавно... Выгребет. Главное теперь, чтобы немец опять сердцем не начал маяться. В ту ночь в дверь его хаты постучали...