Аллергия на солнце

28.

Налить немного лимончелло в пустой стаканчик из-под кофе с логотипом местного аналога Старбакса было лучшей идеей, которая пришла в мою голову за весь день. В такси прохладная дешёвка из супермаркета спасла меня от застрявшей в глотке пыли из-за сломанного кондиционера; после визита с целью забрать ключи от Дома кисло-сладкий лимонный спирт спас жизнь женщине, которой мама когда-то оставила их на хранение, – дамочка была в шаге от того, чтобы я зубами выгрызла связку из её руки вместе с пальцами. От злости я изжевала всю трубочку и залпом выхлебала добрые полстаканчика, но в конечном итоге отвоевала принадлежавшее мне по праву. Окончательное удовлетворение принесла неловкая оплошность — на выходе я ненароком задела шпилькой огромный декоративный цветочный горшок, стоявший на лестнице веранды, и тот, к моему ужасу (искреннему и неподдельному, конечно же), свалился вниз, расколовшись на несколько частей и испортив незатейливую цветочную композицию. Совершенно случайно. Я чётко и ясно услышала полный презрения комментарии в стиле: «вся-в-своего-папашу», но не сочла нужным как-либо отреагировать на это, продолжая крутить желанные ключи на указательном пальце и напевать приевшуюся попсу из автомобильного радио. Сходство с le papa мне ставили в упрёк ещё лет с пяти: Улыбаюсь и смеюсь как он? — «Боже правый, Полетт, разве это девичий смех? Разве ты не хочешь быть как принцесса из мультика?» Новая родинка на ключице выскакивает ровно в том же месте, что и у отца? – «Это невыносимо — я родила клона своего мужа, а не ребёнка.» Эмоционально жестикулирую и машу руками совсем как он? — «Милая, в Дании/Франции/Японии/Штатах так не принято.» Завожу много знакомств, потому что мрачный сарказм иногда работает лучше, чем добро и позитив? — «Манера шутить у тебя такая же жестокая и несмешная, как у Этто.» Список можно продолжать до бесконечности — у меня наросла достаточно толстая шкура, чтобы слова «вся в папашу» не могли её даже оцарапать.       — … Вы уверены, что адрес правильный?       — Да. Вот, возьмите, сдачи не нужно. Таксист смерил меня недоверчивым взглядом, каким, наверное, награждал всех, чей конечный адрес был настолько же странен, как и мой, но ничего не стал спрашивать — лишь пожал напоследок плечами и развернул автомобиль. Я осталась один на один с железными воротами, за которыми простиралась территория, одичавшая без человеческой жизни за последние десять лет существования отдельно от цивилизации. Ухоженно одичавшая — бред сивой кобылы, но идеально подходил под то, чтобы описать внутренний двор и фасад здания. Нужно было отдать должное старой вешалке, которая думала, будто вечно сможет присваивать себе Мой Дом и поэтому ухаживала за ним. С почасовой оплатой за каждый визит раз в два месяца. Странное было чувство, говоря начистоту: физически меня не было здесь больше десяти лет, но душой… я словно всего лишь вернулась из затянувшейся поездки, в которой успела так стосковаться, что дорога домой казалась не меньше, чем целой вечностью. Весь дом выглядел так, будто его окна и двери вот-вот распахнутся настежь и из глубины рекой приглушённо польётся славный итальянский джаз, а на уличную веранду начнут выходить гости, чтобы насладиться прохладными напитками под лучами белого сицилийского солнца. Всё вокруг было настолько знакомое и родное, что при взгляде на каждый элемент по отдельности или вместе во мне росло ощущение неправильности последних десяти лет жизни в удалении от этого места. Я дома… Боже, я наконец-то дома. Крепко зажатая в ладони связка ключей больно впивалась в кожу острыми углами выступов и резьбой головок и стержней. Неприятное ощущение в руке давало абсолютную уверенность в том, что всё было реальным. Моё нахождение здесь. Первое воспоминание об этом месте начиналось у городской черты. С грабовых деревьев с жуткими кривыми стволами и шапками зелёной листвы, выстраивавшихся неровными рядами вдоль главной дороги. Они, словно провожатые, тянулись до главных ворот едва ли не от самого подножия холма, на котором Дом и стоял в гордом одиночестве в двадцати минутах езды от города. Мы были как семья из фильмов ужасов — приезжие из тесной квартиры античного культурного мегаполиса в просторное захолустье, чтобы что-то поменять в своей жизни — естественно провинциальный городок, затерявшийся в скалах и холмах, наполнился слухами в считанные дни после переезда. Заканчивались, впрочем, мои воспоминания тем же: видом на запертые ворота, пыльную неасфальтированную дорогу с грабовыми деревьями по бокам и подножие холма — только удаляющиеся — в заднее стекло всё того же самого автомобиля, который когда-то привёз нас в эту глушь.

(— Мама, мы не можем уехать!.. Я не поеду, здесь мой дом! — Здесь — могила, Полетт! Твоя и моя! — Ты сошла с ума… — Думай как хочешь. Но мы больше ни ногой не ступим на порог этого склепа для живых.)

Дом не менялся с тех пор, словно ждал, что я вернусь. И я вернулась. Вопреки всем словам, что повторяла из года в год.       — Никогда не расти детей во лжи, если не хочешь быть обманутым, когда они станут взрослыми, мама… — по губам скользнула тень глумливой усмешки. Внутри, как и ожидалось, мебель была укрыта пыльными посеревшими от времени простынями — во мне крепко сидела полная гордыни уверенность в том, что если сдёрнуть эти тряпки, то внутри всё тоже станет как прежде и воспоминания оживут окончательно. В Дом вернётся всё то, что ещё десять лет назад наполняло его жизнью: свет, тепло, музыка… люди. Но пока что даже затхлый, застоявшийся воздух в холле был холодный и нёс с собой тяжёлое чувство, как будто место было гиблым. Логично, конечно же… но так тоскливо и обидно. Обведя взглядом всё пространство вокруг себя, я с жалостью поджала губы (такая роскошь столько лет была брошена и пылилась зазря) и целенаправленно пошла к лестнице, чтобы подняться в свою комнату. Старые деревянные ступени скрипели, а стук шпилек разносил по холлу звонкое эхо, которое словно отражалось от пустых каменных стен и возвращалось обратно, невесомо вибрируя в ушах. Было слышно абсолютно всё: скрип сквозняка, шуршание листвы в саду, позвякивание хрустальных звеньев люстры над головой и даже собственное дыхание, и… чёрт возьми, как же это было хорошо. Дом как будто дышал вместе со мной. Моя комната находилась в конце коридора — окна с той стороны выходили на густое залесье, которое тёмными вечерами играло с детским воображением злую шутку. Но это была самая уютная комната из всех, где мне довелось побывать в Доме. На моё восьмилетие падре поставил там огромную кровать с балдахином и шторами — тогда это казалось самым тайным и самым безопасным местом в мире несмотря на то, что его мог видеть любой, кто бы ни зашёл. Замерев на входе, я закрыла глаза и набрала в лёгкие побольше воздуха.       — … Добро пожаловать домой, Полина. На выдохе распахнула дверь. Кровать никуда не делась. Балдахин — тоже. Всё было пыльное, выцветшее от времени и до того ничтожное без предметов обжитости, что я могла бы расплакаться, если бы не чувствовала поднимавшей дух уверенности в том, что Дом снова станет таким как прежде, ведь именно за этим я сюда и вернулась.

(— Может быть уже выделим тебе комнату побольше, nena? Тебе, кажется, нравилась та, что на первом этаже, там и гардероб побольше, и вид из окна поприятнее. — Я просто присматриваюсь к туалетному столику, который там стоит — как по мне, так самое оно для этой комнаты. Нет уж, мне и здесь хорошо. Никому не отдам свой балкон. — Как скажешь, reinita. А туалетный столик, и правда, сюда подойдёт больше. — Только не говори маме, что я глаз на него положила. Она думает, что в двенадцать мне можно лишь кукольный столик дарить. — Даже если бы я и хотел что-то ей сказать – я не помню, когда в последний раз видел лицо mi corazón, так что не переживай на этот счёт.)

Элегантное трюмо на тонких ножках с витиеватыми резными узорами стояло напротив балконной двери, укрытое всё той же серой тканью. Сейчас, когда я смотрела со стороны, комната и впрямь казалась крохотной — возможно, дело было в кровати, занимавшей добрую её половину — но вряд ли даже теперь я бы согласилась променять свой маленький подростковый будуар на что-то, больше подходившее взрослой девушке. Взрослой… Было так странно смотреть на себя в большое зеркало у шкафа и понимать, что последний раз я так же смотрелась в него, когда волосы пушились и топорщились во все стороны, потому что я не умела за ними ухаживать, самое маленькое бюстье было не на чём носить, а каблук выше трёх сантиметров ломал ноги — в зеркале попросту больше не отражалось нескладной фигуры обозлённого на мир тинейджера, страдавшего от невнимания и одиночества.

(— Мам? Мам, можно с тобой поговорить? Про школу… — Не сейчас, Полина… Проклятье, где только шляется твой чёртов отец? Снова он застрял у себя, да? У нас проблемы, а он закупорился в этой своей лаборатории и прячется, как крыса! — Но это важно… — Полина, пожалуйста. Не. Сей. Час. — Ладно... Ладно, прости, я… я попробую решить сама.)

Находиться одной в Доме было не страшно — иногда не то, что гости или родители, но даже экономка отсутствовала, делая здание похожим на заброшенную усадьбу. Но я всегда знала, что это временно. Что через три-четыре, а может и пять-шесть часов, я в любом случае услышу с улицы шум подъезжающих к главному входу автомобилей, а затем Дом станет обитаемым, каким и должен был быть всегда. Вот как сейчас. Лёгкий ветер, задувавший в открытые мною двери балкона, доносил вместе с собой отдалённое шуршание шин по пыльной грунтовой дороге и приближающееся рычание двигателя. Я уже видела перед собой эту картину: незнакомый автомобиль минует дружелюбно распахнутые ворота, со скрипом припаркуется у изгороди палисадника, окружающего дом, и мотор перестанет быть различимым — его заменит бодрое журчание итальянского наречия — гости непременно заметят меня, наблюдающую с балкона над главным входом, и мужчины будут приветственно снимать с голов шляпы или махать руками, а женщины посылать воздушные поцелуи и жемчужные улыбки с ярко накрашенных губ. Мысли об этом настолько восхитили и заставили сердце воздушно трепетать под рёбрами, что за этими чувствами я не заметила очевидного: Это были мечты. А вот шум подъезжавшего автомобиля оказался вполне реален. Но какие, к чёрту, в заброшенном особняке могли быть гости?!       — … Что за чёрт? — я бросилась в коридор, попутно доставая из сумочки мобильный, чтобы набрать номер агентства. Ещё при жизни падре подписал договор с охранным предприятием, чтобы предотвратить вторжение на частную собственность во время отъездов, да и вообще обезопасить Дом. Ещё до того, как я собралась сюда, я созвонилась с предприятием и сообщила им, что нанесу визит — они выслали мне код от сигнализации, установленной на воротах и в самом здании. Всех, кто мог беспрепятственно посещать особняк, предварительно внесли в список, однако сейчас он был ничтожно мал: лишь я, Лидия и женщина, нанятая ею. Почему кто-то приехал именно когда я вернулась? Может, это охрана? Но они сказали, что не станут никого высылать… Они сообщили Лидии? Но зачем ей присылать кого-то, если она могла позвонить мне и наорать сразу же? Какого чёрта?.. Кто это? У двух гостевых комнат второго этажа окна выходили как раз на круглую клумбу перед дверьми. От моей комнаты ближайшая находилась в правом крыле — там я и обосновала свой маленький наблюдательный пункт. В груди царапнулось ощущение дежавю, словно подобное уже случалось, но мне пока не было до него дела. Судя по звукам, машина как раз припарковалась — пускай через запертое окно было слышно не очень хорошо, но мёртвая тишина в Доме хорошо играла на руку, поэтому до меня доносилась даже речь. Впрочем, я предпочла бы не слышать её:       — … В охране сказали, что это первый визит хозяев за последние десять лет.       — Не называй этих людей хозяевами… этот дом изначально принадлежал синьоре Даниэле. Палец, занесённый над экраном, дрогнул, так и не нажав кнопку вызова. Я опустила руку, пытаясь уложить в голове совершенно новую информацию: Охрана что… доложила этим людям, что я приехала?.. Ситуация, не казавшаяся смешной с самого начала, приняла слишком крутой оборот, чтобы спустить всё на тормозах. Эти люди приехали с конкретной целью — увидеть хозяина дома. Меня. Я была их целью. Какого характера — узнавать не собиралась.       — Так какой план действий? Дипломатические переговоры?       — Для них нужен собеседник. Но нас не выходят встречать — не находишь это странным? Здесь так глухо, что невозможно не услышать, что кто-то подъехал.       — Ну, мы не предупреждали, что нагрянем в гости… может, стоило хотя бы уведомлений каких-нибудь липовых наслать под разными датами, чтобы обосновать свой приезд?       — А ты можешь говорить погромче? Мне кажется, не вся округа слышала. Легкомысленный смех вколотил мою похолодевшую от ужаса душу в пятки. Я прижалась к стене под окном, да так тесно, что заболели лопатки. Неужели мама была права? Она знала что-то и поэтому старалась меня оградить? Нет-нет-нет, это ведь… не так… Не может быть так.       — К слову, если собрался говорить, а не угрожать, то надень пиджак — сверкающая под плечом пушка не настроит хозяина на мирный диалог. Извините? Пушка?! Мигом передумав иметь дело с охранным агентством, я набрала 112. Спокойный, как удав, диспетчер спросил адрес дважды, после чего пообещал подмогу в ближайшее время. А потом этот умник попросил не паниковать, вести себя тихо и спрятаться где-нибудь. Гениально. Зная местность, ждать полицейских можно было не меньше, чем через четверть часа. Великолепно! Пятнадцать минут пряток с людьми, которые вооружены и которых никто, мать вашу, не приглашал в М о й Г р ё б а н ы й Д о м. Кровь колола вены изнутри жгучей, кипящей паникой, заставлявшей сердце конвульсивно сокращаться, а лёгкие — выдавливать последний кислород. С огромным трудом справляясь с собственным дыханием, чтобы не потерять сознание, я стянула с ног туфли и затолкнула их вместе с сумочкой под одно из кресел, засунула мобильный в задний карман джинсов, и на коленях поползла к выходу, изо всех сил поджимая губы, чтобы совладать с собственной челюстью — та ходила ходуном, и вряд ли клацанье зубов не привлекло бы лишнего внимания. В голове от страха всё мешалось и вихрем носилось от одной плохой мысли к другой — ещё более плачевной и летальной. Блятьблятьблятьблятьблять… Просто блять! Я ведь всего лишь вернулась домой — какого хрена происходит? Судя по глухому тяжёлому стуку шагов внизу, незнакомцы не стали тратить время на осмотр окрестностей и пригласили себя в дом. Я подползла ближе к приоткрытой двери и услышала, как они отдалённо и негромко переговаривались, изучая первый этаж. Это было словно какой-то выстрел прямиком в голову — не хватит времени, чтобы перебежать в другую комнату незамеченной. Мне придётся остаться и прятаться здесь. Вторгшиеся люди не торопились подниматься. Может быть, они ожидали встретить кого-то на первом этаже… а может изучали пути отступления, чтобы схватить меня, если я вдруг захочу спастись бегством до того, как они успеют достать оружие и направить его в мою сторону. Поднявшись на ноги, в ужасе осознавая, что если вдруг сейчас мои дряхлые кости издадут какой-нибудь щелчок, это будет конец и для меня, и для моих костей, я положила одну ладонь на дверь, а другую на ручку, и медленно, стараясь не делать резких движений и даже не дышать лишний раз, надавила, закрывая единственный вход в помещение. Окно не считалось — чтобы перебраться с основного балкона над главным входом сюда, нужно было стать таким акробатом, чтобы воздушные гимнасты из Цирка дю Солей аплодировали стоя и снимали шляпы.       — … второй этаж. Голова не поспевала соображать по мере развития событий — возможно я слишком долго закрывала дверь, лишь бы сделать это бесшумно, поэтому потеряла столько времени. Если бы не шаги по скрипучим ступеням и голоса, вряд ли я бы додумалась отойти — только слепой не заметил бы тени в щели под дверью, которые отбрасывали мои босые ноги. В этой комнате практически не было мебели: пара кресел, кофейный столик на одной ножке между ними, диван, под которым толком и не спрячешься — слишком высокие ножки, и широкая тумба с выдвижными ящиками. Тумба! Мысль ещё не успела толком сформироваться, а я, зажимая себе рот ладонью, чтобы предотвратить шумные истерические всхлипы от подкатывавших к горлу панических рыданий, уже ползком двигалась в сторону единственного места, которого могло укрыть мою персону от лишнего внимания. Дальше было проще — втянуть в себя всё, что втягивалось и не втягивалось, протиснуться в узкую щель между тумбой и стеной, забиться в угол и надеяться на полицию. Я не умела драться, позорила семью физической слабостью и неумением даже прыгать двумя ногами, и не имела при себе этой киношной храбрости, чтобы взять первый попавшийся светильник или туфлю со шпилькой наготове, и отбиваться от вооружённых бандитов, даже адаптироваться толком не могла, напугано причитая и добиваясь разъяснений сугубо истерическими припадками со слезами и драматичным заламыванием рук. Но даже эти огромные недостатки затмевал один-единственный, самый гениальный. Я была не приспособлена мыслить рационально в критической ситуации. Посредственный гражданский склад ума уповал лишь на помощь со стороны, и если таковой он не получал, то происходила системная ошибка, которая выдавала только два пути: хаотичный выброс энергии в никуда и тупой, недосягаемый ступор — полнейшее отмирание конечностей. Мне хватило сил на то, чтобы уйти с середины комнаты и спрятаться где-то, и на этом все достижения заканчивались. В какой-то момент даже стало казаться, будто прошла уже целая вечность с начала этих ужасающих пряток — забившись в угол, обездвиженная собственным страхом, я ждала и ждала приезда полиции. Однако громкие сирены спецслужбы всё ещё не раздавались, и даже не думали маячить хотя бы на горизонте. И… боже, как же всё это было страшно: уже не казавшийся таким далёким, шум за закрытой дверью, невнятный диалог между непрошенными гостями, даже собственный пульс, скакавший словно бык на родео и безнадёжно глушивший надежду остаться безмолвной, потому что грохот в ушах стоял нечеловеческий. Где-то глубоко внутри — между молитвами к богу, в которого имела сомнительную веру, и обречёнными просьбами закончить всё это побыстрее — я грешным делом стала прощаться, искренне жалея, что последним моим сообщением маме и Виктору будет смс в общем чате: «Зацените прикол». Скрип половиц около закрытой двери по одной обрывал оставшиеся нити надежды, на которых висело моё самообладание. Зацените прикол — ваша дочь сейчас отдаст богу душу.       — Мне показалось, что здесь был какой-то шум... Я быстро проверю, окей? Скрипучие петли, жалобно застонавшие от того, что в комнату вошёл кто-то сторонний, убили её окончательно. … дыши. Это было настоящим сумасшествием. Каждый шаг переворачивал внутри меня всё вверх дном. Не… … дыши. Мужчина замер посреди комнаты, и я услышала с его стороны тяжёлый вздох. Не дыши. Тело колотило бессильной дрожью. Онемели руки и затекли ноги. Но я была готова сутками торчать в таком положении, даже если эти грёбаные ноги, нахрен, отвалятся — шкура была важнее. А для этого… Н е д ы ш и !       — Что за…       — Ты это слышишь? Сирены! Блядские сирены! Этот мудак вызвал сюда копов!       — Но как они приехали так быстро?       — Вот когда встретимся с тем, кто их позвал, тогда и спросишь! Сквозь бешеное биение, закупорившее слух, ко мне прорвалось еле-слышное завывание вдалеке. Во всех доступных формах брани выражая своё негодование, мужчины покинули комнату, и только спустя какое-то время я смогла пересилить себя и выйти из своего убежища. Ноги не держали. Да что там: всё тело, по правде говоря, совершенно не держалось в вертикальном положении, поэтому приходилось помогать ему, опираясь руками на тумбу. Оставалось решить, что делать — ринуться босоногой прочь из дома, чтобы встретить дежурный наряд полиции, будучи в состоянии шока и истерически вопя: «Меня хотят убить!». Или же дождаться, пока патруль подъедет к дому, высунуться из окна и начать визжать во всё горло. Будь я немного трезвее, выбрала бы второе. Но вместо этого я стекла на ватных ногах обратно на пол, подползла к креслу, под которым оставила свои немногочисленные пожитки, схватила туфли в руки, перекинула через голову ремешок сумочки и затаилась, прислушиваясь к окружающему шуму и морально готовясь бежать. Всё-таки под влиянием градуса трусость отступила перед, как казалось в тот момент, крайней необходимостью спасаться бегством.       — … Что мы скажем?       — Спроси, что полегче. А вот и шанс. Пока вторженцы тёрлись около своей бандитской тачки, я улучила момент и выползла из своего убежища в коридор, постоянно мониторя через перила коридор и холл первого этажа. Через главный вход бежать, разумеется, было глупо, поэтому, на цыпочках спустившись по скрипучей лестнице, я прошла под пролётом и юркнула в кухню. Дверь на свободу скрывалась за шкафом от кухонного гарнитура — не думая вообще ни о чём, я бросилась к ней, постоянно скользя по паркету в своих модных колготках (сжечь их к чёртовой матери). Мне резко стало наплевать, услышит ли кто-то щелчок замка и хлопок — полиция уже была здесь, совсем близко, а предполагаемые убийцы или коллекторы, или кем были эти бандиты, остались позади. Гравий больно впивался в ступни, когда я на одном дыхании промчавшись через весь сад и миновав распахнутые настежь главные ворота, под аккомпанемент отборного итальянского мата за спиной оказалась на просёлочной дороге, нелепо размахивая руками с зажатыми в них туфлями. А затем в поле зрения попала патрульная машина. Я открыла рот, чтобы со слезами радости на глазах во всё горло попросить о помощи. Но вместо человеческих слов по округе пронёсся душераздирающий женский визг.

29.

Когда у Хару, занятой приготовлением кофе, зазвонил мобильный, она заранее почувствовала неладное. На всякий случай. Нехорошо потяжелело внутри живота и противно разворотило грудь непонятным волнением. Знакомые цифры, высветившиеся под именем контакта на дисплее, отнюдь не уняли образовавшегося в единую секунду напряжения, но даже напротив — лишь сильнее натянули ей нервы. Под изучающим взглядом своего мужа, который поднял глаза с документов в руках, Хару неопределённо нахмурилась и повела плечами, мол: «Понятия не имею, что происходит».       — Слушаю, — осторожно проговорила она в динамик, прижав мобильный плечом к уху.       — Это я слушаю! — яростно выплюнули на другом конце провода с таким чувством, что Хару скривилась. Утро определённо началось слишком хорошо для того, чтобы развить эту тенденцию на весь оставшийся день.       — Перестань орать и поговори со мной нормально, Гокудера.       — Ты вообще хоть что-то о своей подружке знаешь?! — знакомый следовать совету не планировал, продолжая рвать и метать. — Если да, то пиздец какие стрёмные у вас сюрпризы! А если нет, то с дружбой охуенный такой косяк! Положив на место ложку, которую захотелось со всей силы куда-нибудь кинуть, чтобы разбить что-то (непременно хрупкое и дорогое), Хару глубоко вдохнула и выдохнула, мирясь с тем, что к концу этого диалога останется либо глухой, либо без друга. Гокудера, по её мнению, с возрастом не только не менялся, но будто становился хуже, развивая в себе помимо щенячьей преданности Делу и Боссу ещё и параноидальные заскоки с намёками на крепкую такую шизофрению. Она взяла телефон в руку и повернулась спиной к плите, опираясь на неё поясницей, приготовившись слушать.       — Объясни. — коротко потребовала, оставаясь внешне спокойной, но внутренне уже сейчас, когда ничего толком не было понятно, переживая целый ураган.       — Веди машину и дай мне поговорить, — вечный заклятый партнёр Гокудеры по вылазкам неожиданно перенял эстафету и попросил напарника не рисковать жизнями пассажиров, лишь бы самому выпустить пар. — Хару? Слышишь меня?       — Привет, вполне. Может хоть ты объяснишь, что происходит?       — Да как тебе сказать… у нас тут заминка.       — Какого рода?       — Помнишь тот дом, что принадлежал синьоре Даниэле? Его за бесценок перекупили какие-то левые люди. Мы ещё пытались найти какие-нибудь документы по нему, но даже сертификата на собственность или договора о купле-продаже не достали? Возмущённо закашлявшись, Хару эмоционально воскликнула:       — Потому что всё было подчистую стёрто! Невозможно восстановить данные, которых как будто не существовало!       — Так вот... мы же в тот раз подключили своих ребят, чтобы они опросили жителей и достали информацию про охранное агентство.       — Я лично звонила им и договаривалась о том, чтобы сообщили, если перекупщик решит появиться.       — И он появился. Она, если быть точным. Хару почувствовала, что её внутренности вот-вот выпадут — настолько эти слова не нравились её сознанию своей связью и медленно выстраивавшейся логической цепочкой, звенья которой вели лишь к одному человеку.       — … Что ты хочешь этим сказать? Молчание в динамике выворачивало петли в нервах.       — Пожалуй я уже знаю ответ, но всё равно спрошу: Хару, ты знала что твоя подруга и есть владелица того самого особняка? ... Но, боже правый, сколько всего Хару бы отдала, лишь бы не слышать продолжение фразы.