Аллергия на солнце

29. Голод был зверский. Руки тряслись, как у алкоголика со стажем, пока я водила пальцем по меню и в спешке тараторила названия блюд, которыми мой скрученный в бараний рог желудок желал себя набить. Первым принесли переслащённый кофе с несоизмеримой дозой сахара и сиропа, от одного запаха которого даже у самого здорового человека в мире мог случиться инсулиновый шок — я выпила залпом в несколько глотков. Соседи смотрели на сборную холестериновую бомбу, которая постепенно закрывала уличный столик, с праведным ужасом, а на меня — как на сумасшедшую. Могу поспорить, что, если бы на мне не было солнечных очков, они бы не решились пялиться в открытую. Пока что цензурных слов, чтобы описать ситуацию, не находилось. Как и разумных. В голове что-то расходилось при любой попытке сопоставить произошедшее на территории Дома с чем-то адекватным. Я до крови оцарапала ступни о гравий, порвала колготки и практически сорвала голос, пока орала во всю глотку. Сперва без слов. Потом — «Помогите». Видимо, воспоминания о событиях ближайшей недавности настолько красноречиво отобразились на моём лице, что официант испугался ещё на подходе к столику, чтобы забрать пустую чашку и несколько тарелок из-под закусок.       — … Желаете дополнить свой заказ? Желаю. Танцами. Хорошим барменом, который дал бы несколько бесплатных коктейлей. И ещё было бы неплохо, чтобы дневной инцидент навсегда стёрся из моей жизни. Если не первые два, то, пожалуйста, хотя бы последнее.       — Бароло, пожалуйста. Бутылку. Начнём с малого.       — Прошу прощения, но могу ли я увидеть удостоверение личности юной синьорины? От неожиданности у меня даже челюсть замерла с наполовину съеденным куском багета. Хорошо, что не подавилась. Обтерев пальцы о салфетку, я схватилась за дужку очков и приспустила их, выразительным взглядом обегая осанистую фигуру молодого мужчины, продолжавшего неотразимо-вежливо улыбаться. Мы провели в абсолютном молчании около минуты, играя в гляделки, прежде чем я снисходительно вздохнула и всё-таки полезла в сумочку за документами. Интересно, как это он ещё не поинтересовался, будут ли проблемы с оплатой ресторанного счёта? Который, к слову, неплохо было бы увидеть, когда принесут вино — чтобы сразу запить бурные впечатления от цен. Подтвердив для себя мой совершеннолетний возраст, официант скрылся из виду, пообещав принести вино как можно скорее. Я спокойно вернулась к бессовестному пожиранию десертов, стараясь не обращать внимание на разраставшуюся боль в желудке и тошнотворные позывы. Голодное ворчание по-прежнему беспокоило больше других ощущений. Хотя в нынешнем состоянии невозможно было понять — тошнило от переедания или же от воспоминаний о поведении полицейских, с которыми вторгшиеся бандиты беседовали тет-а-тет, пока меня держали в салоне патрульного автомобиля, чтобы уберечь от ещё одного срыва. Более-менее отчётливо разглядеть удалось только одного из них, и то со спины, но хватило сполна. Хотя, если бы я знала, с чем вернутся храбрые блюстители порядка и безопасности мирных граждан — специально пригляделась бы к нарушителям получше и ни за что бы не села в машину с мигалками. Недоразумение. Сперва показалось, что полицейские не поняли ситуацию и вообще просто неправильно произнесли слово. А потом они повторили его ещё раз. Не-до-ра-зу-ме-ни-е. Всю дорогу до участка мне скармливали чушь собачью про то, что между мной и многоуважаемыми синьорами всего лишь возникло нелепое недопонимание, за которое, разумеется, ответственность несли только благородные джентльмены, не сумевшие всё разъяснить доступным языком. Под предлогом проверки, они лишь хотели коротко побеседовать с хозяином дома из-за каких-то проблем с документами на дом, но не сумели найти контактов… Ещё бы! Лидия даже слишком хорошо позаботилась обо всех хвостах Кастеллито, которые могли бы тянуться вслед за нашими бесконечными переездами. А болваны в форме взяли и поверили. Прелесть, не так ли? Вот так служба — и опасна, и трудна — ни единой свободной минуты на то, чтобы всё как следует проверить. Стоит ли говорить, что от «беседы» я с превеликим удовольствием отказалась? Как и ехать в участок для подачи заявления, хотя по-хорошему стоило бы стрясти кругленькую сумму за нанесение морального ущерба, порванные колготки и незаконное проникновение на частную собственность. У тех, кто разъезжает на люксовой тачке, отступные наверняка космические — жаль, что желание как можно скорее откреститься от инцидента взяло верх над рациональностью и скупостью. Или не жаль. Не знаю. Я всё ещё была под впечатлением и не могла точно решить.       — Ваше вино.       — Благодарю. Своевременное появление алкоголя было решено принять, как знак свыше — чтобы не заморачиваться и как можно скорее отойти от пережитого стресса. Аминь. Я ела, пила, редко — давилась, снова ела, и с каждым кусочком слабая тошнота превращалась в рвотные рефлексы, а боль в желудке разъедала внутренности, захватывая спазмами всё больше областей. Грешным делом думала — может, всё-таки, к чёрту её? Эту Италию. Идея осесть под крылом бдительной матери в Новом Орлеане теперь казалась не таким уж и плохим решением, которое поначалу — как только Лидия его озвучила — воспринялось сильно в штыки. Увы, тщательно обдумать заведомо провальную затею не удалось: в сумочке глухо заголосила Мадонна, вызвав у меня вялое желание чуть-чуть умереть. От боли — на момент звонка внутренности горели и скручивались в петли так, что слёзы на глазах выступали. Сейчас дружеский диалог с Хару был невыносимым мероприятием. Но едкая Миурина (не важно, что фамилию сменила) настойчивость победила моё состояние набитой пиньяты, и я всё-таки полезла в смешной компактный ридикюль, чтобы взять телефон.       — Полина!.. — как-то даже слишком облегчённо выдохнула подруга.       — Удивлена? — спросила я, глотнув ещё вина и слегка причмокнув губами.       — Ты долго не поднимала трубку.       — У меня сиеста в самом разгаре.       — Но ты не в Испании. И вся твоя жизнь — сплошная сиеста.       — Милая моя, если бы ты хоть на денёк-другой оставила свои японские трудоголические замашки и устроила себе такую же, то не завидовала бы сейчас. Откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу, я поморщилась от особенно-сильного колющего приступа в желудке и в мыслях прокляла похитителей своего хрупкого спокойствия ещё раз. За провокацию на пищевой срыв.       — Судя по голосу, ты не в духе... всё в порядке?       — Неудачно съездила на природу. Порвала колготки и получила массу неприятных впечатлений. Пожалуй, откажусь от загородных поездок на ближайшее время.       — Может, мне стоит приехать?       — Что? — я недоверчиво покосилась на экран. — Ты подцепила что-то от Оливии? Нежная девичья дружба, вроде, из её оперы. Или это предлог такой, чтобы с работы сбежать?       — Поппи, я просто волнуюсь, — несмотря на явные старания, звучала новоиспечённая синьора «не-помню-фамилию-её-мужа-будет-Миура-до-щербатых-лет» крайне неубедительно.       — Хару, если честно, то это ты начинаешь меня беспокоить, — слова вырвались сами. Не скажу, что пожалела о них. Кто-то должен был донести до этой женщины её экзальтированную чувствительность и склонность к драме. И сомневаюсь, что её новоиспечённый муж был способен сделать тонкий намёк. Такие обычно бьют в лоб. — … С мужем, что ли, поцапались? Вы же всего-ничего в браке… Ладно, плохая шутка. — нехарактерное для подруги молчание превратило мой монолог в жалкую попытку оправдать себя... что привело к попытке ещё и выкрутиться из напряжённой тишины. — Н-но я могу освободить своё забитое отдыхом расписание и… выделить вечер для девичника? Боже, почему это прозвучало так нелепо? Пауза сопровождалась тяжёлым дыханием Хару и моими старательными усилиями, прикладываемыми к тому, чтобы не выпустить через сжатые губы стоны и вздохи боли. Как-нибудь переживу. Тревожное состояние Миуры немало напрягало и вызывало что-то, похожее на подкожный зуд.       — Да… — в конце концов выдохнула подруга. — Да, конечно, ты можешь… Нет. Я хочу, чтобы ты приехала.       — Тогда я вернусь в отель, быстро сгоняю в душ, переоденусь и буду у тебя — нетрезвая и общительная.       — Только Поппи…       — Что?       — Мы живём за городом. Теперь замолчала уже я. Перерыв в диалоге был достаточным, чтобы Миура… когда-нибудь я привыкну (или, хотя бы, запомню) к её новой фамилии… чтобы она осознала глубину своей оплошности. Могу поспорить, что на этот раз новости об очередных переменах в её жизни настигли меня далеко не самую первую.       — Хорошо, что я не гордая и умею брать свои слова назад. Сбросишь адрес по мейлу? Мне записать негде.       — Злишься?       — М-м… не очень. Хотя признать стоило: возможно, я бы дала другой ответ, не будь внутри всех этих гадких холестериновых убийц красивых скул и худых ног, которых мой экзальтированный голод умудрился засунуть в мой же желудок. Состояние было такое, что до злости уже не доходило. Тело казалось тяжёлым и неподъёмным, будто всё это время я не еду пробовала, а заталкивала себе в живот камни с террасы. Камни, покрытые жиром и салом. Единственное самое сильное моё чувство было рождено из желания засунуть себе руку в глотку и выкопать из организма всё сожранное. Так что, если я на кого и злилась, то лишь на саму себя.       — Тогда жду тебя.       — Ладно. Только сбросив вызов я выдохнула. А затем опустила голову, прислонила лбом к столешнице и задумалась, крепко жмуря глаза, будто это было способно повлиять на интеллектуальный процесс в моей голове. С каких пор вдруг стало так неловко в общении с Хару? В какой момент начали рождаться идеи об отмазках, утешительных поездках и подборе правильных слов в диалоге? За все пять лет ещё ни разу я не боялась задеть Миуру речью. Такого никогда не случалось с Хару, но… Но зато постоянно происходило между мной и Лидией.       — Синьорина? У вас всё хорошо? Кое-как развернув голову в сторону, откуда раздался встревоженный голос официанта, я кисло посмотрела на него из-за сползших очков и безутешно выдавила:       — Я сейчас сдохну. 30. Рвота выходила кусками, создавая вокруг крайне неприятное эхо плеска воды в унитазе. Будто во время обеда я вообще не пользовалась челюстью и просто глотала всё подряд. Запахи мешались в отвратительное сочетание сладкого, мясного, мучного, кислого и горького, вынуждая организм реагировать с удвоенной силой — воняло так, что глаза слезились. Засовывая скользкие от вязкой слюны пальцы в рот, чтобы спровоцировать ещё один рвотный рефлекс, свободной рукой я держала собственные волосы и жалела не только о съеденном, но и о том, что не попросила у Хару отсрочки на эти придуманные мною же посиделки. Чем дольше я сидела на полу, обнимая туалет, тем меньше оставалось сил даже просто из комнаты выйти. Сравнительно лучше стало лишь тогда, когда вместо рвоты, изо рта полилась вяжущая, едкая жёлчь. Однако теперь передо мной стояла задача гораздо более трудная к выполнению: привести себя в порядок. Чтобы никто и подумать не смел, будто я когда-либо вообще стояла около еды. А чтобы оценить масштаб проблемы, пришлось приложить те самые иссякавшие силы и подойти к зеркалу над раковиной.       — О… — сорвалось надломлено и гаркливо, стоило только взгляду напороться на собственное отражение, ранившее тяжелее пули в виске. — Ну, привет, бабуля Аддамс. Не видела тебя с последнего Феррагосто. Лицо было белое в мелкую красную крапинку и опухшее, как у новорожденного ребёнка, в тусклых глазах от спазмических приступов тошноты полопались капилляры и стояли слёзы, придавая им нездоровый стеклянный блеск, на подбородке сохла плёнка из потёков слюны, под носом прозрачно блестели сопли. Растрепавшиеся, спутавшиеся волосы сыро прилипли к потной шее, лбу и скулам. Вот же…

(— … Уродина! Скользкая, итальянская мразь! Думаешь, тебе это с рук сойдёт? Да твоя мамаша за всю свою жизнь не наскребёт и на половину стоимости этой кофты! — В таком случае жаль, что вместо кофе я не облила эту тряпку бензином и не подожгла прямо на тебе. Было бы не так обидно. — Или завидно? Ты же в такие вещи просто не влезаешь — всё свои рубашки носишь, лишь бы твою безобразную фигуру скрывали...)

Отражение поджало посеревшие от плохого самочувствия губы. Кожа на переносице сморщилась, когда по обонянию вновь ударила ослепляющая смесь запахов, нехорошо сказываясь на состоянии желудка, скрутившегося в очередном спазме.

(— Полетт, не хочу показаться занудой, но… эта юбка кажется тесноватой. Да и фасон не твой... Не хочешь посмотреть А-силуэт? Он хорошо скрадывает. И прошу: никаких светлых — тёмный цвет визуально стройнит. — Но я выгляжу нормально. Когда я спрашивала, Йен сказал, что всё… — Милая, послушай меня, Йен — твой друг, и он не любит обижать девушек. Эта юбка полнит, а ты и без неё достаточно плотненькая.)

Вцепившаяся дрожавшими руками в края раковины, девушка напротив, полностью копируя мою жестикуляцию и движения, медленно повернулась боком, пока одна из ладоней поднимала одежду к груди, оголяя побледневшую кожу. Но это невозможно — набрать вес через пару часов после того, как поела. Глаза опускались ниже и ниже: от влажной шеи к напряжённому плечу (разве оно было таким широким?), затем к видневшемуся из-под задранной блузки краю рёбер (почему они едва видны? Их было гораздо заметнее ещё вчера вечером), а после — к боку, зацепляя живот. … Невозможно ведь, правда? 31. По правде говоря, Хару никогда не была нормальной. И её искренние привязанности всегда уходили во что-то глобальное. «Всё или ничего» — было негласным девизом её чувств. Горя от этих эмоциональных горок (доведись им как следует раскачаться) хлебали все и сполна, в том числе и сама Миура.       — Ты позвала её сюда, чтобы… что? Невзирая на взаимное понимание между ними ещё до заполнения официальных бумаг, после заключения брака у Хару обнаружилась та экзальтированная черта, которую Кёя порой не мог выносить без изо всех сил контролируемого желания забить кого-нибудь до кровавых соплей. В особенности, когда та черта проявляла себя во всей красе. Досаждало то, что это не являлось тем недостатком, от которого можно было просто так избавиться или переписать его: у черты был характер, конкретные физические параметры, официальная работа и двойное гражданство. А ещё был паспорт на имя Полины Л. Виан. Не то, чтобы это делало ситуацию хуже или лучше. По крайней мере пока. Услышав вопрос, Хару, поправлявшая подушки на диване, выпрямилась и с непониманием уставилась на мужа. Хибари стоял напротив, у камина, опираясь на полку над ним спиной, и сложив руки на груди. Комбо в последнее время считалось коронным, идеально сопровождая укоризненный взгляд.       — Поппи моя подруга. Это вполне естественно — приглашать друзей домой.       — В нашей ситуации? — прохладно уточнил Кёя. И хотя они оба знали, почему Полина была приглашена, оба также не желали признавать, чем могло обернуться её участие или неучастие в грядущем диалоге.       — У нас. Всё. В порядке. — мгновенно отчеканила Хару, раздражённо щурясь. — Это просто… недоразумение. Хибари даже бровью не повёл. Он никогда не придавал этому значения, но в отношениях с Хару… или для того, чтобы сохранить (зачем?) эти отношения... пришлось условно научиться понимать общий концепт и принимать существование человеческих привязанностей. Тем не менее, иногда своими поступками и словами жена вводила его в заблуждение, вынуждая сомневаться в том, какие связи должны быть крепче, а какие необходимо ослабить, чтобы не задушить самого себя к чертям собачьим.       — Не забудь, что у этого «недоразумения» есть корни. И они…       — … Глубоко. Хару смиренно кивнула, вдруг обескровлено шепча свою финаль. Испуг за будущее Полины всегда лишал её лицо красок, а сердце — привычного ритма. Почему Хибари злился? Потому что Полина Виан могла быть обычной лишь в мечтах его нестабильной жены. Ведь правда заключалась в том, что Хару Миура никогда не притягивала к себе нормальных людей. 32. Часто поправляла волосы и смотрелась в зеркальце пудреницы. Всё время тёрла зудевшую от волнения ладонь об колено. Нервничала. Сквозь перчатку чесать получалось плохо: ощущение, будто под кожей бегали насекомые, никуда не уходило. Иногда старые привычки возвращались и этот был один их тех периодов, когда нужно «просто перетерпеть». Неприятно, что оно пришло ко мне именно сейчас — в тот момент, когда хотелось показать Хару всю бессмысленность её переживаний и излишнюю, ненужную щепетильность. Будь здесь Лидия — непременно упрекнула бы меня и сказала, что желай я взаправду скрыть своё крохотное проявление тревожности, то приложила бы усилия и сделала это. Но так как бороться со своими слабостями я не очень привыкла, то даже и не подумала о том, чтобы напрячься.       — Синьорина, прошу прощения, — вдруг обратился ко мне таксист, мельком глянув через зеркало заднего вида. — Охрана дома предупреждена о вашем приезде?       — Ох… рана? — с запинкой переспросила я, придвинувшись ближе к водительскому креслу и с непониманием выглянув из-за спинки, чтобы посмотреть в лобовое стекло. Первое, что попалось на глаза — кованные ворота. Это ладно. Ничего. Мы и сами жили на загородной вилле, так что наличие забора не представляло из себя ничего нового… Пока в поле зрения не попала истинная причина задуматься — а хотела ли я вообще наносить дружеский визит? — потому что у ворот дежурили не очень дружелюбно настроенные секьюрити. И таких я видела только в кино: высокие, мускулистые, с наушниками, рациями и в официально-деловых костюмах. Уверена, что под пиджаками, следуя всем жанровым характеристикам, блюстители частной территории прятали табельное (что под вопросом) оружие. Всем своим видом ребята выражали готовность приветствовать непрошенных гостей предупредительным выстрелом в голову. Какого чёрта, Хару? Не думая ни секунды, свой вопрос я продублировала в динамик мобильного, как только гудки сменились бодрым женским напевом. Притормозивший у забора таксист, развернувшись ко мне в пол-оборота, также выглядел крайне заинтересованным в ответе.       — Всё в порядке, охрана уже связалась со мной, — легко, будто это было что-то из разряда обыденных вещей, подтвердила подруга. После её слов ворота стали медленно распахиваться, рождая в голове кучу неприятных аналогий с вратами в Ад, Тартар и ещё бог невесть куда. — Ты будешь красное или белое? Чувствуя, что с вином воспринимать информацию будет не так весело и легко, я, с надеждой повысить градус, уточнила:       — Виски? Желательно с колой.       — Нет, Кёя-сан терпеть не может заграничный алкоголь. Разочарованно выдохнув, я со всей своей напускной мудростью вымолвила:       — Скучный муж в семье горе. И сбросила вызов, чтобы не отвлечься и случайно не накинуть лишнего за оплату проезда. Хотя на самом деле мне не хотелось слушать упрёки Хару в моём нехорошем отношении к её супругу. Таксист пожелал мне приятного вечера и умчался по следующему вызову, оставляя меня на пороге нового пристанища подруги. Осматривая аккуратное, не имевшее никаких архитектурных излишек, здание из белого камня, мрачно синевшее в сумерках, я всё никак не могла избавиться от странного, нехорошего предчувствия, холодившего сердце и лёгкие. Вилла утопала в шуме прибоя и шорохе солёного ветра, путавшегося в кронах деревьев. Что ж, по крайней мере, одну розовую мечту Хару этот брак исполнил — она заполучила свой особняк на берегу моря. 33. Расставленные на кофейном столике закуски оставались нетронутыми. Без восторга рассматривая кубики сыра, наколотые на шпажки вместе с виноградом, я инертно взбалтывала в руке пузатый бокал с вином в ожидании того, когда же пройдёт стадия онемения от роскоши дома, в котором Хару и её муж свили своё полное рациональных договорённостей супружеское гнездо. Нет, я, разумеется, знала, что юристы зарабатывают хорошо — Лидия платила своим достаточно, чтобы те выдерживали её нечеловеческие запросы и требовательный характер стервы и леди-босса в одном флаконе — однако иметь такие пенаты даже квалифицированному профи своего дела казалось мне чем-то из разряда фантастики. Думаю, если бы Миуре было тридцать семь, и она упорно копила все те годы, что пахала как проклятая, то вопросов возникло бы гораздо меньше.       — То есть… вы живёте на двухэтажной вилле с пятью спальнями, тремя ванными и бассейном. У вас есть экономка, садовник и какие-то крутые ребята с тупыми причёсками из шестидесятых, когда был жив Элвис, которые круглосуточно дежурят на посту охраны… — очень внимательно следя за тем, как Хару замерла, так и не дотянувшись до кусочка драконьего фрукта, я с недоумением посмотрела в глаза подруге: — … А кто вы?       — Частный юрист, — та сперва указала пальцем на себя, а затем подняла руку к потолку над своей головой. — Единственный и неповторимый начальник службы безопасности. Вместо того, чтобы поинтересоваться, какая такая организация платит начальнику охраны такие деньги, чтобы затмить этой суммой ежемесячный доход законника, я уточнила единственное интересовавшее мой захмелевший мозг на данный момент заявление:       — Он, что, здесь?       — В своём кабинете. Счастье-то какое… Заберите. Не нужно. Мне и вдали от угрюмого мужа подруги вполне комфортно.       — Надеюсь, что он сильно занят, — пробубнила я, отпивая добротный глоток алкоголя. — Не хотелось бы встречаться с ним и его зловещей аурой, будучи нетрезвой.       — Поппи, я же просила, — тут же укоризненно бросила Хару, восприняв мои вполне серьёзные слова, как неудачную шутку. — И сними ты уже очки: в помещении их носят только старлетки из Западного Голливуда.       — Эй! Эй, будь со мной полегче, — в ответ укорила я, всё же снимая солнцезащитные очки и небрежно бросая их в пустовавшее кресло у дивана. — Я сегодня почти три часа проторчала в полицейской машине и теперь испытываю кризис.       — Что ты вообще там делала?       — Слушала попытки полицейских склеить моё разбитое вдребезги доверие к правоохранительным органам.       — И не позвонила мне? Я бы помогла с этим.       — Я взрослая девочка и могу разобраться со своими делами… Это разве допрос? Пригубив самую малость вина, Хару информативно промычала что-то и перевела на меня спокойные глаза, ничем не выдававшие ту тревогу, что была слышна в телефонном разговоре пару часов назад. Как будто мне показалось. Да что за дерьмо с ней происходит?       — Напомни, когда ты последний раз так попадала? «Сегодня» — мигом всплыло в голове. Подозреваю, что вопрос был адресован инциденту до этого.       — Ладно, — пришлось согласиться с вполне логичным любопытством Миуры. Последнее моё путешествие до участка и впрямь было давно. — Но смени свой дознавательский тон — не на работе же. В очередной раз припав губами к стеклянному краю бокала и задрав голову, я с великим разочарованием увидела на дне лишь скудную каплю цвета бургунди, жалко попытавшуюся скатиться вниз. Пустота породила разочарование, которое тут же потребовало себя запить. Я потянулась к бутылке, стоявшей на столике, около тарелки со фруктовой нарезкой, однако только собравшись налить себе немного, решила проверить остатки и встряхнула стеклянный сосуд. Пожала плечами. И приняла решение отставить бокал в сторону. Я же в доме лучшей подруги — разве кто-то может запретить мне пить прямо из бутылки?       — Так что за история с полицейскими? — игнорируя моё пренебрежение образом воспитанной леди, Хару продолжила тянуть начатую нить диалога. — У вас был какой-то конфликт?       — Ой, — пьяно сморщившись, фыркнула я. — Да там рассказывать нечего: он меня схватил — напугал до смерти! — ну и получил... Туфлёй по шее. Только туда рука и дотянулась. След от набойки даже кровил немного. Хорошо, что физическая слабость не дала вогнать шпильку глубже. В противном случае меня забрали бы в участок, независимо от моего желания. И тогда Лидия точно узнала бы о происшествии на территории Дома... и о нарушенном обещании.       — И ты, что, ударила полицейского?       — М-м... «Ударила» — слишком громкое слово. Предпочитаю называть это допустимой самообороной.       — Это называется: «Нападение на сотрудника при исполнении». И за это полагается либо штраф, либо срок.       — Он напугал меня, — повторила я. — И, кстати, признал это. Признал наряду с просьбой уладить конфликт между мной и синьорами без официальных заявлений.       — Ого... — оценивающе протянула подруга. — Боюсь представить, какая у всего этого завязка. Я знала, что пришло время объяснить кое-что. Знала, какие слова подобрать, чтобы избежать тему своей жизни и почему она превратилась в бесконечный роуд-муви. А ещё прекрасно понимала, что просто так замять случай не получится — иначе этот вечер попросту не состоялся бы. Но наш телефонный разговор этим днём... и мысли, возникшие в голове в тот момент, привели меня к одному выводу, с которым необходимо было что-то решить прежде всего наедине с собой. Для себя. Мои отношения с Хару. Они становились всё больше похожи на отношения с матерью. Приобретали тот же самый оттенок безумной, параноидальной опеки. Хотя разуму было легко убедиться в абсурдности этого предположения. Но вот чувствам... им как будто открывалась чуть более полная картина, не позволявшая ослепить себя. Это влекло за собой последствия: я начинала сомневаться. В Хару. В нас. И мне было страшно окунуться в это. Господи, мне так страшно.