участок закрыт на обеденный перерыв, приходите позже

Звук, с которым засов на двери участка задвигается, негромкий совсем, хорошо всё смазано, Тесак следит; а все одно слышит он его, будто в колокол гулкий ударили, и дыхание перехватывает в тот же миг. Взгляда Тесак не поднимает, так и продолжает пером по бумаге скрипеть. Только краснеет удушливо по самый ворот. Александр Христофорович не торопится. Прохаживается по участку, в окошко выглядывает, глядит задумчиво, покряхтывает, разминая больную руку, потрескивает косточками усталыми, качая головой. Задергивает шторку. Шаг у него мягкий, неслышный. Подходит к Тесаку, за спиной стоит, в бумаги заглядывая. Тесак нарочито медленно букву выводит, а когда на плечо опускается ладонь горячая, и вовсе останавливается. Пальцами крепкими Александр Христофорович ласково сжимает его через толстое сукно. — Не устал писать, Степаш? Это, значит, нарочно так, штоб Тесак не думал, что Александр Христофорович к нему. По служебному делу, так сказать, обращается. Александра Христофоровича очень это тревожило по первости, будто Тесак дитятя дурной и не разберёт, где ему приказывают, а где эдак ласково спрашивают. И с Тесака того же стребовал. Нечего, говорит, мне выкать, когда у меня обе ладони в твоем исподнем, Степан. Тесак еще растерялся тогда страшно, как же, говорит, я вас без уважения; а Александр Христофорович — хмыкнул только. Привыкнешь, говорит. Вот, привыкает потихоньку. Ладонь на плече приятно-тяжелая, Тесак об неё щекой трется тихонечко. — Немного устал, — соглашается. Переползает ладонь ему на загривок, оглаживает. — Может, отдохнём тогда? Тесак улыбку под усами прячет. — Можно и отдохнуть. Поспать после обеда, оно ж самое то... — Степаш. Потешный Александр Христофорович в такие моменты, даром что начальство. Будто решить до конца не может, вправду Тесак дурак такой, или все же дразнится. Только когда Тесак лицо к нему поднимает, с щеками раскрасневшимися — тогда успокоенно вздрагивает губами, улыбаясь кривовато. — Поглядим еще, может, и вправду уснешь. Вот он — точно дразнится. Какой там сон, когда Тесаку вскорости и дышать-то трудно делается. Поворачивает его Александр Христофорович с эдакой легкостью, сам помогает выпростать из брюк воспрявший хер, да на колени опускается сноровисто. В первый раз Тесак от смущения едва слезу не пустил. Александр Христофорович, полицмейстер, уважаемый человек, седая голова, да если бы он просто на колени встал, Тесак бы со срама сгорел, а чтобы так! — Что за причитания? — спрашивал Александр Христофорович опосля ворчливо. — Да как же... Стыдно же. — Тебе, что ли? Тесак краснел, бледнел и даже забыл снова, что пока он без штанов, ему на ты полагается. — Нет, в-вам же. Александр Христофорович посмотрел как-то, то ли сердито, то ли жалостливо. — Тебе хорошо было? Тесак беспомощно кивнул. Хорошо — это ещё не то слово, от хорошо не забываешь собственное имя. — Ну так почему мне стыдно должно быть, за то, что тебе хорошо? — и Александр Христофорович очень по-мальчишечьи щёлкнул его по носу, от чего Тесак совсем растерялся. — Или мне тебя только обижать можно? Тесак, конечно, не сразу успокоился. Ему и теперь всё ещё боязно вниз смотреть, когда Александр Христофорович вот такое делает. Боязно, но сладко, а от этого стыдно уже Тесаку, уж больно горделивое что-то мерещится в том, как голову кружит этакая ласка от начальства. Трогать вот не решается, сколько бы не говорил Александр Христофорович кудри его седые не жалеть. Цепляется то за табурет свой, то за конторку, то вовсе пальцы прикусывает. Место хорошее, участок надежно строили, чтоб никакие беспутники своими криками людям жить не мешали. Вот и Тесаку, если захочется, можно в голос вопить. Но Тесаку это странно, он проглатывает по привычке все, что наружу просится. Александр Христофорович на пятки присаживается, утомившись сосать, и сапоги чуть поскрипывают от движения, а губы мокро блестят, как и хер Тесака. — Степаш, — ладонями от коленей к бедрам ведет, носом воздух втягивает шумно, что твой медведь, у Тесака внутри екает и хер будто бы выше подпрыгивает, так уж Александр Христофорович смотрит, будто съест его, в один укус съест и облизнется сыто. — А, Степаш. — Агась? — А что, шибко неудобно тебе было бы остаток дня стоя отчетность вести, как думаешь? Тесак заливается красным по самую макушку. — А стоя и думается лучше, — выдавливает. — Бабка так сказывала. — Мудрая женщина твоя бабка. Подымайся. Высокая конторка, Тесаку с его ногами длинными самое то. И крепкая, выдерживает вес и казачий, и полицмейстерский, хотя вряд ли тот, кто ее мастерил, о таком назначении думал. Позвякивает чернильница, когда Александр Христофорович наяривать принимается основательно, Тесак к теплому дереву щекой прижимается да прижмуривается сладко. Ох и трудно после такого службу продолжать, да не от неудобств пониже пояса — Александр Христофорович, положим, не слишком ласков, но и не груб, а то и слишком осторожничает. Да как не вспоминать-то? Порой, бывает, отчет составлять надобно, а Тесак засмотрится, какие у начальства губы розовые, да и тянется следом мысль непристойная, и рука дрожит, того и гляди, клякс наставишь. Так уж получается, что эти ласки неотрывно со службой повязаны, на службе о них и думается. За пределами участка Александр Христофорович и не глянет лишний раз, и не тронет. Оно и понятно, что все на службе, чай, если бы не служба, их бы с ЛесанХристофорчем и не свело бы, так что Тесак и рад. Жаль только тех дней, когда Александру Христофоровичу про отдых не думается. Порой, бывает, по несколько недель кряду не запрет участок, Тесаку и взгрустнется. Верно, думает, наскучило господину полицмейстеру с казаком неуклюжим утехи-то искать. Корить Александра Христофоровича не смеет, только вздыхает чаще. А потом времечко проходит, и ЛесанХристофорч снова засовом так — щелк, и у Тесака сердце в пятки. Просто не слишком до ласки охоч Александр Христофорович, вот и к Тесаку обращается редко, такой получается вывод. Вон же какой человек, весь в панцире, как орешек. Но иногда, если Тесака совсем разморит, он, бывает, носом ему в шею ткнется, от того, что слов не хватает выразить. А Александр Христофорович смолчит, только за затылок прихватит и держит, и не отворачивается, и даже отпускает будто бы с неохотой... Чужая душа — потемки, так говорят, вот Тесак и бросил пытаться понять, только молится порой за ту душу, ибо самому Александру Христофоровичу за себя молиться рвения не хватает. Тесак после соития на ногах не держится. Сядет как есть, расхристанный, да улыбается глупо. Александр Христофорович его оставляет на пару минут, из шкафа графин вынимает. — Будешь, Стёп? Тесак головой качает, Александр Христофорович наливает одну рюмку, опрокидывает, крякает. Возвращается, по волосам треплет. — Ну, как? — После такого отдыха ещё бы отдохнуть, — честно говорит Тесак. Александр Христофорович смеётся и быстро его в уголок губ целует, у самого от водки губы горчат, а взгляд сытый, точно отобедал только что, а не умаялся вместе с Тесаком. — Отдыхай. С отчётом только к вечеру закончи.