участок закрыт на обеденный перерыв, приходите позже

Как приехали столичные, так Александр Христофорович вовсе перестал с Тесаком запираться — и не ясно, то ли наскучил ему казак, то ли дел слишком много, недосуг отдыхать даже помаленечку, а то, может, и боится чего, столичные-то вон какие глазастые, особенно черт, который Гуро — нет-нет да ухмыльнется так, с червоточинкой, у Тесака сердечко-то в коленки и ухает. А то вдруг возвращается Александр Христофорович со следовательских дел, и сразу понятно делается, что будет что-то эдакое. Тесак у стены мялся, так он прямо там и подходит. Ладонями проводит от плеч по груди, на бедра опускает. Лицо спокойное, а в глазах — полыхает адским пламенем. — Степаш, никуда не торопишься? — Н-нет, — отвечает, а сам думает: вы зато торопитесь, так торопитесь, что перчаток даже не сняли. Лихорадочный Александр Христофорович, шальной. Не страшный, в жизни бы Тесак его не испугался; но опасный, волоски на шее дыбом от него становятся. И не только волоски. Тесак помочь пытается, а он за руки ловит, за запястья, к стене их прижимает, как гвоздями прибив. — Не надо, я сам. И такое в этом «я сам» тяжелое что-то, что у Тесака колени подгибаются. Александр Христофорович как-то шайку разбойничью в лесу хлестал кнутом, так после такой же был. Точно такой. Тесаку и боязно, и горячо. Как руки слишком близко к печке греть и вспоминать вдруг, что там внутри ласковый, домашний, но все же огонь. Быстро всё происходит и остро; потом Александр Христофорович шумно дышит, в плечо Тесаку уткнувшись лбом, потом — отдергивается, как ошпаренный. — Дверь-то... что ж ты не напомнил... Не заперта дверь и не задернуты шторы, да Тесаку до того никакого дела нет, только отпускает его Александр Христофорович, так ему едва и хватает сил, чтоб до лавки ноги переставить и осесть мешком. Подрагивает внутри каждая жилочка, будто все их Александр Христофорович мозолистыми пальцами перебрал. — Нервов никаких не хватает с этими... Степаш, — тут Александр Христофорович перед ним замирает, глядит во все глаза, как на привидение, да еще — Тесак едва не крестится — краснеет чуточку. — Да чтоб тебя... У Тесака сюртук на спинку стула был брошен, так ЛесанХристофорович в карман зачем-то лезет. Шарф достает, и вдруг с такой нежностью Тесаку его повязывает, что только губами ловить эти заботливые руки и осыпать поцелуями. Повязывает — и отворачивается. — Ну, извини, — Тесак головой качает, не понимая, за что бы. — И вообще, иди домой, Тесак, со мной сегодня каши не сваришь... да не тронь ты шарф! Иди давай! Тесак уже в хате шарф развязывает, в зеркальце махоньком себя разглядывает да тогда и понимает, чего ЛесанХристофорович разволновался так. Чай, увидел бы кто на улице, решили бы, что Тесака придушили старательно, с такими-то красными пятнами по всей шее. Сходить они и не думают, к вечеру темнеют, как побитые бочка у яблок. Никогда ЛесанХристофорович так не расходился, видно, крепко его взбесил черт столичный; Тесак в постели мечется, мается, молиться даже не пробует — безнадежное это дело таким вечером. Просыпается ночью от жара — стыдоба, липкий весь, как мальчонка какой. Только же сегодня с Александром Христофоровичем любились... а как же, любились, вон оно, ажно следы по всей шее, и от мысли одной снова неприличным жаром шпарит. На службу приходит спозаранку, все равно ему больше не уснуть. Александр Христофорович уже в участке, взгляд бросает — остро так, но молчит. Тесак тоже молчит, и утро они работают споро да молча, только вот спросил бы кто Тесака, что он читал и писал в своих бумагах — он бы не ответил. А к обеду — задвижкой щелк. Тесак только и рад, что сидит, а то точно на пол бы опустился, не выдержал. Александр Христофорович подходит медленно, шарф подцепляет. — Сними. Тесак в пальцах путается, дрожит невыносимо, а уж когда Александр Христофорович шершавыми подушечками там проводит — выдоха не сдерживает, равного, горячего. — Что, болит? — Н-нет. — Чешется? Головой мотает. — Что тогда весь день руками к шее лезешь? Тесак и не заметил, что за руками не уследил, а теперь стыдно так делается, что взгляда от конторки не поднять. — Да нет, п-приятно вроде б-бы, — заикается едва слышно, в глаза не глядя, а пуговицами блестящими на сюртуке Александра Христофоровича любуясь. — Приятно ему, — повторяет Александр Христофорович, да пальцами снова по шее проводит, только теперь задумчиво, медленно. — А обо мне ты подумал, Степаш? Тесак смотрит встревоженно, сквозь горячую пелену. — Я вас обидел ч-чем?.. — забывшись, пальцами обхватывает запястья, будто боится, что Александр Христофорович уйдет. Александр Христофорович хмыкает неопределенно, руку из цепкой хватки вынимает, ладонь тесачью перехватывает и себе на пах кладет. Тесак — вздрагивает сладко, рот округляет в беззвучном стоне, будто это его приласкали, а не он чужое возбуждение почувствовал. Александр Христофорович на этот раз не нагибает его над конторкой и не жмет к стене, он уводит его к столу, и садится в свое большое кресло, и Тесака тянет к себе на колени, и целует жадно под ключицами, оставляя еще больше зудящих пятнышек, обещающих налиться цветом ближе к вечеру. Задыхается Тесак, и ЛесанХристофорович, из штанов его достоинство выпростав, прижимает к себе крепко-накрепко, а на ухо такое шепчет, про отраду души и про то, как поиметь Тесака хочется прямо под носом этих гадов столичных, чтоб знали, знали и завидовали — что тут Тесак и изливается, даже пискнуть не успев. Заливается Тесак краской — сначала от несдержанности своей, потом — заметив, что жилет ЛесанХристофоровичу испачкал. — З-звиняйте, я застираю, я... — Тшшш. Пальцем проводит, белесое собирая на подушечку, когда Тесак рот непонимающе, но завороженно приоткрывает — палец тот ему в разомкнутые губы вкладывает, и Тесак послушно облизывает, а у ЛесанХристофорча нехорошо темнеют глаза. — Степаш, — обманчивая мягкость в его голосе. — Ты уработался совсем. Погуляй остаток дня. У Тесака — тьма всего в голове мечется, и «но я не хочу», и «а как же, вас не приласкавши». Соскучился, ой соскучился по ЛесанХристофоровичу, по ласкам грубоватым и по телу жаркому, а уж после такого как бы совсем умишком не повредиться! — Отчеты, — говорит растерянно, языком задевая алексанхристофорычев палец. — А за отчетами, Степаш, — так же мягко продолжает Александр Христофорович, — ты вечером до хаты моей приходи, наверстаем. Тут Тесак оправдывает каждый раз, когда ЛесанХристофорович дураком его называл — вправду, думает, что ли, отчетов столько, что будем их всю ночь разбирать? Ох и завалили ЛесанХристофоровича работой столичные, зла на них не хватает! Да только у ЛесанХристофоровича морщинки улыбчивые в уголках глаз и что-то загадочное мерцает во взгляде, и вдруг Тесака осеняет. Улыбается — несмело, будто речку по весне пальцами ноги пробуя, не слишком ли будет холодна. — А ежели, — говорит, — надобно будет перерыв устроить? — У меня кровать большая и пустая, — слышит в ответ. — И вдвоем поместимся, было бы желание. А желания-то, ясное дело, ложкой ешь.