участок закрыт на обеденный перерыв, приходите позже

— Садись, — говорит, а тон такой непривычный, Александр Христофорович таким редко говорит, и еще реже это бывает к добру. Тесак и садится сразу, он с начальством спорить не любит, а тут и коленки сами подламываются с перепугу. Руки на коленях сложил, лицо поднять робеет, следит за Александром Христофоровичем одними глазами, а тот — вышагивает по хате, мягко так, как кот зимой по глубокому снегу идет, следов почти не оставляя. Разделся еще, до жилета черного — а рубаха белая заместо грудки, ну точно кот. Залюбовался бы, если бы не тревожился за странное начальственное настроение. — Скрытный ты человек, Тесак, — вот тут у Тесака ажно рот приоткрывается от недоумения. — Да-да. Это со стороны кажется, будто рубаха-парень, душа нараспашку, и умишки не хватит что-нибудь утаить, — немного обидно, но Тесак не спорит, побаивается. — А на деле что? А на деле ни одной живой душе не ведомо, что у тебя творится вот тут, — Александр Христофорович себя по виску постукивает, — или вот тут, — и груди касается, аккурат где сердце. Жарко становится Тесаку, ерзает он озадаченно, на дверь косится, будто сбежать думает. Да куда ему, от господина-то пристава? Это уж как приехал господин Бинх, так и нужно было бежать, сверкая пяточками, теперь уж увяз по самый грешневик. — Вы это о чем, ЛесанХристофорч? — Ты еще спрашиваешь? — Александр Христофорович разворачивается круто, прямо напротив встает и руки на груди скрещивает, и жалко становится Тесаку весь разбойный люд, который Александр Христофорович по строгости допрашивал, оно со стороны красиво очень, а когда на тебя прямо — так из кожи вон лезть хочется. — Ясно, ясно. Я думал, обойдемся по-хорошему, но раз такое дело… с-сидеть, я сказал! Тесак, попытавшийся подскочить, послушно обмирает. Александр Христофорович голову набок склоняет, сводит брови. — Ты никуда не пойдешь, пока мы тут не закончим, понял? — Тесак покорно кивает. — Это у тебя что, шарф? Давай сюда. Чем дальше, тем страннее. Тесак послушно сымает тряпицу — того же Александра Христофоровича подарок давешний, на именины, — передает из рук в руки, а Александр Христофорович его за запястье перехватывает, руку заводит за спину и обматывает шарф вокруг. И вторую руку — туда же, и так оставляет Тесака, с руками стянутыми за спиной, не сильно, но захочешь выбраться — повозиться придется порядочно, так Тесак и не пытается, только смотрит растерянно себе в ноги. — Лесан… Христофорович… вы чего? Зачем это… как лихого человека… — Надо, значит. На меня смотри, на колени свои еще налюбуешься, — и снова начинает вышагивать, а у Тесака все сильнее сердце колотится от волнения, да не обычного, а как когда в детстве смотришь за окно хаты темной ночью и в каждой ветке мерещится страшная когтистая лапа. Нет ничего страшнее неизвестности, говаривал Александр Христофорович, когда доводилось подолгу депеш всяческих из столицы ожидать. Тесак его сейчас понимает очень хорошо. А если связал, как лихого человека, так что еще может, как с преступником-то? Не зверь Александр Христофорович, но с теми, кто в околоток попал, у него разговор короткий и часто не словами. А хотел бы Тесака поколотить, так не изгалялся бы, так просто затрещину отвесил бы. И связывать не было бы нужды, как будто станет Тесак с начальством в драку лезть. И связал же ласково почти, рукам не больно совсем. Значит, не шибко серчает? — Я же ведь не дурак, Степан, — вздрагивает Тесак, имя свое услышав, а Александр Христофорович будто не замечает этого, и как Тесак мается, краснея и бледнея, тоже не видит, и ходит себе возле стола, руки заложив за спину, важный и красивый, и сердитый, что ли, а на что — не понятно, а на столе перевязь с саблей лежит и любимый ЛесанХристофоровичем кнут, и сердце стучит совсем заполошно. — Не дурак, Степан, и не слепой. Темнишь, Стёпа, таишься. Ночами не спишь, глаза от начальства прячешь, отцу Варфоломею и то не каешься. А? Скажешь, неправ я? Прав, конечно, Александр Христофорович всегда прав, коли дело не касается домовых с мавками, и иногда еще сельских нравов и людских характеров, и в расследованиях еще иногда ошибается, а так — правый он, правее некуда. У Тесака и сердечко-то сразу в пятки, да так еще, словно в горле куском застряло, дышать становится совсем тяжело. Тесак и не дышит почти, только смотрит, как Александр Христофорович маячит туда-сюда, и еще немного — за него. Александр Христофорович и вправду не слепой, подмечает. — Что ты всё на стол косишь, Степан, а? — подходит медленно, берет змею кожаную, по всей длине ладонью оглаживает с нежностью умелого любовника. — Забоялся, Степан? Возвращается. Подбородок основанием кнута подталкивает, голову поднять заставляя, да после щеки касается туго свернутой петлёй. У Тесака всё желание вырываться пропадает, и руки обвисают как та тряпочка, безвольные и мягкие, кажется, если бы не положил Александр Христофорович ладонь тяжелую на плечо — так и упал бы без сил. — Видел, что я могу с человеком сотворить с эдакой штукой? На своей-то шкуре не хочется опробовать, да, Степан? Тесак краснеет аж до груди, запинается, дышит рвано. — Лексан…др… Христоф…форович, я… — сглатывает. — Я ни в чем не… — Когда человек греха за душой не имеет, ему не с чего так краснеть, Стёп, — тяжелый у Александра Христофоровича голос, а взгляд супротив того мягкий очень, тёплый. А стоит близко так, меж степановых расставленных широко коленей. У Тесака под веками вскипает горячее и соленое. — Нет за мной никакой вины! Нет! — и снова дергается, чтобы подняться, а Александр Христофорович на плечо надавливает, заставляя осесть. Тесаку бы на колени бухнуться, в безвинности своей клятвенно убеждая, а так только и остается, что беспомощно трепыхнуть руками. Ой, плохо дело, ой, беда! — Все так говорят, Тесак, сам знаешь. Веры таким словам нет… — Мне — и веры нет? Последней каплей становится — прорывает Тесака, и даже не думает он стыдиться своих слез, потому что уж если кому и стыдиться тут, так это Александру Христофоровичу, потому что он ему — верой и правдой, душой и телом, столько лет, а он его… вот так… И плачет, захлебываясь, а между всхлипами — выговаривает Александру Христофоровичу накипевшее, аж пропустив, что тот и кнут уже отложил, и вовсе за плечи обнял и по волосам наглаживает; только отдышавшись чуть, понимает, что жмется лицом в жилет Александра Христофоровича, и тогда Александр Христофорович его заставляет лицо запрокинуть и всматривается внимательно. Встревоженный Александр Христофорович, и поделом. — Я бы никогда вам врать не стал, и против вас ничего бы не сделал, и не краду, и не насильничаю, весь грех — что любиться хочется, так что ж теперь… — Александр Христофорович прерывает его бормотание, губами потрогав одну щеку и вторую. Слезы от того очень быстро высыхают, и Тесаку дышится спокойнее. — Знаю я, знаю, Стёп. Ну, что ты на дурака смотришь так пронзительно, прекрати. Я же не обвинял тебя. Я так… попугать. — П-попугать?! — Ну… — и, подумать только, взгляд отводит так, будто смутился. — Со страху, оно всегда как-то острее получается, разве нет? Тут Тесак начинает смекать потихонечку, чего это Александр Христофорович расстарался так, его в хату вечером зазывая, и чего при этом уклонялся сказать, с какими целями — хотя про плотское никогда особо не скрытничал. И натопил вон как, и постель, небось, согрел, и то ли смеяться, то ли снова плакать, а пуще всего обнять бы, да руки всё ещё. И Александр Христофорович помнит, что связаны. Поглаживает лицо, смотрит ласково и неуверенно. — Удобно сидишь? — Да, ЛесанХристофорович. — И реветь бросил? — Если вы меня стыдить бросили ни за что. — Ой, будет тебе… ноги расставь пошире, дурной телёнок. Тесак снова краснеет немного, ушами особенно, потому что слезы слезами, а красив Александр Христофорович очень, и когда вот такой страшный, то смотреть на него особенно приятно, и по Тесаку это заметно. Но Александр Христофорович ничего не говорит, только выдыхает вроде бы успокоенно. Ласкает его очень бережно, словно правда боится опять расстроить, а после — обнимает и дышит в висок. Тесак, разомлевший и почти простивший начальство, к нему оборачивается, жмется быстрым поцелуем к губам, Александр Христофорович отвечает с непривычной ласковостью, да вздыхает тяжко. — Ты, Стёп, хороший человек, — говорит, — а я, видишь, не очень. Ну-ка не спорить с начальством! Это потому что Тесак на такое немедленно начинает носом шмыгать; но Тесак после такого обхождения чувствует себя в полном праве и потому отвечает: — Вы тоже человек хороший. Только с непривычки у вас выходит криво, как у дитяти первая поделка. Тут Александр Христофорович ему подзатыльник даёт, такой мягкий, будто скорее погладил.