Разве ты любил?

Кен перешагнул через осколки и замер, заприметив меня, восседающего за столом. Каким бы скверным мой характер не был, но я не имел врагов. Неприятели, завистники, лже-друзья, — этого было предостаточно, но они быстро отсеивались из моего окружения, и я начал искренне радоваться кругом своего общения. Однако Кен и здесь успел нагадить — одарил таким свирепым, таким ненавистным взглядом, что сомнений в приобретении врага не осталось. Никогда не доводилось видеть столько неприязни, направленной в мою сторону, что на доли секунды беспокойство царапнуло по сердцу. Как сказала бы моя матушка: «Плохая энергетика у этого человека». У пидора отвратная не только энергетика, но и морда, которая при виде меня стала ещё страшнее и отвратнее. — Сейчас охрану вызову! В приглашающем жесте приподнял со стола стационарный телефон и подначил: — Вперёд! Кажется, трусы так и поступают! Браун медлил. Я видел, как боролись внутри него чувство страха и желание не выдать свою трусливую породу с потрохами. Видимо, чувство собственного достоинства сильнее, раз закрыл дверь и решился подойти к рабочему столу. Жаль, что трус остановился на безопасном расстоянии, иначе бы телефон, полетевший в гору выброшенной канцелярии, оказался бы в его глотке. Очень предусмотрительно, мистер Браун! — Ты что себе позволяешь? — прошипел он, но не подумал приблизиться, только извергался грозным тоном, будто это могло как-то повлиять на меня. — Встал с моего кресла! Неприятно улыбнулся и предупредил: — Если я встану, Кен, то ты ляжешь! — Пришёл кулаками размахивать? — оскалился и отвратно рассмеялся, только смех слишком наигранный, а мышцы лица слишком напряжены, отчего отчётливо проскальзывала дрожь. — На большее не годишься, Эйтон! Медленно поднялся на ноги, уловив порыв Брауна отскочить ближе к выходу, но надо отдать должное — он остался на месте, только зажившие порезы на виске и щеке постыдно дрожали. — Ну, это ты же хитрая задница, а мы люд простой, любим по-простому! — усмехнулся и, обойдя стол, облокотился о него бедром. — Только не слишком высоко ты забрался, Кен. Сколько тебе? Тридцать два, тридцать три? А всё бегаешь на побегушках у начальства. Браун резко дёрнулся в мою сторону и чуть было не толкнул в грудь, однако вовремя остановил себя и отдёрнул рукава пиджака: — Ты-то что из себя представляешь? Если бы не я, то давно бы прогорел в Америке и вернулся в свой убогий Перт! Благодаря мне ты расширил деятельность компании и благодаря мне обосновался в Нью-Йорке! — осмелился настолько, что подошёл ко мне на расстояние вытянутой руки и прошипел. — Я всего лишь забираю то, что дал тебе. А теперь проваливай, мистер Хилл! Ухватил пальцами слишком длинный и острый нос и резко дёрнул в сторону, отчего кабинет сотряс протяжный вопль, и Кен вынужденно согнулся пополам. Рыжая башка запрокинулась назад, подстраиваясь под движения моей руки. Чувствовал себя кукловодом, который в силу своей профессии дёргали за ниточки, а я выкручивал наизнанку любопытный нос. — Ты — никто, мистер Браун! Даже в «убогом» Перте у тебя нулевые шансы, потому что твои амбиции пригодны лишь для смыва в унитаз! — ощущал пальцами липкую жижу, но не думал отпускать пойманную «добычу». — Какой бы кабинет ты себе не отгрохал, за каким бы огромным столом не восседал, как бы не отыгрывался на простых помощницах, ты — никто. Знаю, тебя воротит от этой мысли, но напомню, с кем связался: какое бы я место за столом не занял — это всегда будет глава стола. Потому что, блядь, глава стола там, где сидит президент. А ты — никто! Браун задёргался и кулаком проехался по моему солнечному сплетению, заставляя сильнее сжать пальцами расквашенный нос. Он явно напрашивался, чтобы я воссоздал на нём образ Волан-де-Морта, когда захватил руками мои колени и дёрнул на себя. Чёрт! Не удержал равновесия и грохнулся на слизняка, заставляя последнего ещё сильнее заскулить и бесцельно метать кулаками по моему телу. Шибанул кулаком по окровавленному лицу и быстро поднялся на ноги, не имея желания занимать ту же позицию, что и крикливый Браун. — Псих! Чёртов психопат! — не унимался, спрятав окровавленное лицо в ладонях. — Я в суд на тебя подам! Ты по психушкам всю оставшуюся жизнь кочевать будешь! Ведь напрашивался, гад! Одно упоминание о психбольнице, и в мозг отчётливо врезалось воспоминание о недавнем событии, когда тоненький голосок возжелал моего пребывания в специализированном учреждении. Не будь в моих руках скулящего гада, я, скорее всего, с новой силой поддался хандре, но сейчас имел возможность отомстить. Отомстить за сплетни, за интриги за спиной, за горькие слёзы белокурой девушки, которая из нас троих вообще не заслужила подобного дерьма. Схватил Брауна за шкирку, смял пальцами ворот пиджака, и отбросил его в сторону дивана. В сторону проклятого дивана, на котором посмел прикоснуться к девушке против её воли, так ещё заручившись скрытой камерой. — Только посмей предпринять ещё что-либо против меня, и я в долгу не останусь! Нарою на тебя столько дерьма, что за всю свою короткую жизнь не отмоешься! Почувствовал резкую боль в области левой скулы и поморщился от ощущения липкости, которую оставил окровавленный кулак. Больно. Схватил пальцами рыжие волосы на затылке и впечатал лицо в подлокотник дивана, а ладонь свободной руки прижал к ушибу. Будет синяк: уже ощущал, как кровь прилила к щеке, как кожа покраснела, и появились первые намёки на припухлость. — Что дальше? — прохрипел Кен и сплюнул на вылизанный пол своего драгоценного кабинета. — Искалечишь, убьёшь? Псих! — Мы же просто разговариваем, — сильнее вдавил его лицо в обивку, поморщившись от неприятных спазмов, вызванных движением челюсти. — Попробуй ещё хоть раз потревожить меня, и больше на диалог не надейся. Считаешь меня психом? Ха! Рискни заикнуться обо мне, и я познакомлю тебя с настоящими психами, которые на этом чёртовом диване представятся тебе, а я буду стоять вон там, — ткнул пальцем в верхний угол кабинета. — Буду щёлкать тебя на камеру и результат скину по ватсапу! Браун дёрнулся, и в какой раз его попытки вырваться потерпели фиаско: тяжело сопротивляться, стоя на четвереньках и задыхаясь от резкого запаха кожаной обивки дивана. — Это также касается и Франчески, и милого старика Прайса. Выживешь их из компании, я выживу тебя из этого мира. Ты меня понял, Кен? — Отпусти, придурок чёртов! Отпустил скулящего кретина и вынул из кармана его пиджака фиолетовый платок, который являлся неотъемлемой частью образа высокомерного мудозвона, а сейчас очистил мои ладони от кровавых следов. — Единственное, что тебе остаётся — это тихо-мирно выполнять порученную начальством работу и молить Бога, чтобы наши пути не пересекались! Браун в ужасе схватился за нос и громко выругался: — Ты мне нос сломал, психопат! Сказал бы спасибо, что не переломал кости всего тела. Показано вернул окровавленный платок в карман и усмехнулся, когда Браун в нескрываемой злости отмахнулся от моих рук. Он злился, а я в удовлетворении прошёл к выходу и открыл дверь, чтобы увидеть испуганную девушку. Она испуганно йокнула и заглянула в помещение, за что была награждена громким ором: — Пошла вон отсюда! Рассмеялся и, прикрыв дверь, покрутил пальцев у виска, тем самым отвечая на немой вопрос девушки: — Ох-х-х, до чего же нервный этот ваш мистер Браун, — неодобрительно поцокал языком. — Так и в психбольницу угодить можно! Ну и ну! Посмеиваясь себе под нос, направился к лифту и на ходу потирал ладонью место ушиба. Очень надеялся, что Брауну хватит мозгов не усугублять ситуацию, потому что это было последнее предупреждение! Мои нервные клетки уничтожены к чёрту, и более терпеть его попытки насолить мне, моему бизнесу и моему ближайшему окружению я не намерен. Вызвал лифт и прижал к скуле тыльную сторону ладони, пытаясь отыскать хоть миллиметр холодной кожи, способной остудить пылающий огнём ушиб. Дверь лифта со скрипучим звоном открылась, и я чуть было не запутался в собственных ногах, когда из кабины собиралась выйти золотоволосая девушка. Собиралась, но медлила, с нескрываемым опасением впиваясь в меня взглядом, как если бы могла отыскать спрятанную за моей пазухой бомбу. Я ожидал встречи, но не так скоро и не при подобных обстоятельствах. Я просто был не готов увидеть Фанни спустя несколько дней, после моего безумного монолога о любви и прощении. Я, чёрт возьми, ещё не отошёл от заплаканного лица, опухших глаз и пунцовых щёк, на которых застыли крупные капли слёз. Я всё ещё не смерился с мыслью, что собственноручно отказался от девушки, так и не насытившись ею сполна. Это угнетало. Это заставляло в несвойственном мне смятении отвезти взгляд и отвлечься от омута болотных глаз, среагировав на громкий голос: — Мистер Хилл, вот вы где! Девушка, благодаря которой проник в офис, подбежала ко мне и знатно запыхалась, отчего ей потребовалась минутная реабилитация: — Мистер Прайс ждёт вас, — пробормотала и схватилась за бок, как если бы пробежала марафон без остановок. Машинально кивнул и обернулся к Фанни, которую и след простыл. Ушла. — Передавайте мистеру Прайсу мои лучшие пожелания, — мило улыбнулся, и, стоило дверям лифта закрыться, моя улыбка превратилась в оскал. Она ушла и не сказала ни слова, и я, чёрт подери, промолчал. Может, стоило сказать банальное «привет» или выдать глупую шутку? Блядь! Всё лучше, чем промолчать и сделать вид, будто не знали друг друга! — Всё нормально, мужик! — кивнул охраннику, когда он боязливо попрощался со мной. У тебя, мужик, всё заебись, а вот по поводу себя я сомневался. Забрался в салон автомобиля и прислонился щекой к холодной коже руля, тихо постанывая от боли. Каким бы Браун хилым не был, удар у него оказался прицеленным и тяжёлым. Посмотрел на себя через зеркало заднего вида и, заприметив тёмно-бордовое пятно на левой скуле, в раздражении ударился затылком о подголовник кресла. Не знал, что меня раздражало больше: подпорченный внешний вид или самая неловкая встреча с девушкой за всю мою жизнь. Надо было сказать ей хоть что-то. Кретин! Бессонная ночь дала о себе знать сразу же, как я переступил порог квартиры. Первым же делом направился в ванную комнату и смыл с себя кровавые подтёки, отвратный запах крови. Мелкое чудовище, как нарочно, ходило за мной попятам, отчего был вынужден пройти на кухню и раздражённо ткнуть пальцем на миски: — Полные! — отчеканил, как если бы рыжий комок мог меня понимать. — Ешь и не ходи за мной! Жалобное мяуканье заставило дёрнуть дверцей холодильника и вынуть бумажный пакет молока. — Хочешь? — очередное мяуканье вынудило издевательски передразнить чудовище. — Кис-кис, блядь! Опустился на пол и прислонился спиной к холодной дверной поверхности холодильника. Мурашки тут же забегали по коже, отчего передёрнуло всем телом. Прижал ледяной пакет к ушибу и не сдержался в протяжном стоне, испытывая ноющую боль в скуле и поганое чувство глубоко в душе. Внутри всё бушевало, штормило, создавало воронку из подавленных эмоций и невысказанных мыслей. Дотянулся до блюдца рядом с мисками и щедро плеснул молоко, которое тут же оказалось испробованным чудовищем. Лохматый, с оттопыренными ушами и огромными глаза он казался таким одиноким и потерянным, что из меня вырвался грустный вздох. Уверен, со стороны я выглядел не лучше: тоже лохматый, тоже грустный и тоже глотал молоко. — Фанни, — прошептал и запустил пятерню в рыжую шерсть, ощущая под пальцами, как задвигалось податливое тело, подстраиваясь под мои ласки. — Теперь в моей жизни только одна Фанни, да-а? Влажная мордочка доверчиво уткнулась в мою ладонь, и я усмехнулся над собственными действиями: перетащил комок ближе к себе и позволил обосноваться на своей груди. — Не грусти, Фанни, — призвал чудовище и мысленно возвёл вокруг себя белые стены. — Нахуй всех, нам и одним неплохо, скажи? Приподнял брови, смиренно дожидаясь ответного мяуканья, но его не последовало. Кажется, мне отлично удавалось обманывать себя, однако чудовище провести не удалось. Схватил Фанни подмышку и направился в спальню, даже не надеясь, что под тяжестью гнетущих мыслей удастся заснуть. Позволил комку обосноваться у моих ног, которые он щекотал своим пушистым хвостиком, и сам не заметил, как провалился в сон. Мне никогда не снились яркие сны или же я не имел привычки запоминать картинки, подкинутые сознанием. Мой сон — это чёрный фон длиной в секунду, и подобный расклад вещей меня более чем устраивал. Однако сегодня сознание подкидывало откровенный бред из несвязанных между собой ситуаций, в каждой из который мне было дерьмово. Не помнил, что со мной происходило: может, в меня стреляли или расчленяли, но в промежутках между событиями разлеплял глаза и старался отделаться от неприятных ощущений. Без понятия сколько длилась мясорубка моего мозга, но окончательно проснулся, когда за окном садилось солнце. Странное, очень странное чувство возникло при осознании, что за целый день я запомнил только красочный рассвет, потерянный взгляд болотных глаз и закат. Потянулся к тумбочке, на которой извергался воем мобильный телефон, и, не посмотрев на инициалы звонившего, ответил: — Мистер Хилл, у меня плохие новости! И почему я не удивлён? Усмехнулся и подогнал: — Выкладывай, Рик. Даже через тысячи километров физически ощущал неуверенность молодого человека, однако мне было откровенно наплевать. Судя по хорошей погоде за окном, нам явно не грозил конец света, а с остальным я как-нибудь разберусь. Возможно, разберусь, если решусь выбраться из кровати. — Миссис Дюран отдала предпочтение компании Прайса. Принял сидячее положение, свесив ноги с кровати, и уставился прямо перед собой. Это ожидаемо. Не мог сказать, что от этого менее неприятно, однако морально был готов к фиаско. — Ну, пожелаем миссис Дюран удачного аукциона, — не сдержался от ехидного тона и потёр ладонью лоб, чувствуя мимолётную боль в висках. — Я разговаривал с Прайсом, он настроен дружелюбно. Посмотрим, что из этого можно поиметь. Когда-то я имел неосторожность понадеяться на Томаса, который бы с лёгкостью помог подобрать под себя компанию старика, а с ней и мистера Брауна, однако от этой затеи пришлось отказаться. Чёрт! — Так жалко, — не обошёлся без лирики Рик, заставляя возвести глаза к потолку. — Столько сил было потрачено… И даже выставка была организовано в угоду миссис Дюран. — Ты ещё в Париже? — получив положительный ответ, усмехнулся. — Так, насладись последними деньками в командировке. Подцепи француженку, отведайте с ней круассанов… «Только мозг мне не еби», — мысленно добавил, слушая смех рика. Готов поклясться — он покраснел. Все скромники и скромницы краснели при намёке на двусмысленность, а я всегда забавлялся этой особенностью. Однако стоило вспомнить Фанни и её пунцовые щёчки, так мне вовсе было не до смеха — это было очень сексуально, а вкупе с её прищуренным взглядом вовсе выглядело крышесносно. Попрощался с Риком и упёр локти в колени, чувствуя вновь подступивший к горлу эмоциональный комок, готовый нечеловеческими рыками вырваться из груди. Сцепил пальцы в крепкий замок, и сдавливал, сдавливал, сдавливал кости, пока не услышал предостерегающий хруст. Звук ничтожного хруста, звук ветра, поднимающего занавески в спальне, громкое урчание чудовища, — всё вокруг казалось шёпотом по сравнению с сиреной в моём мозгу. Фанни. Фанни. Фанни. Пальцы зарыты в длинных волосах, по цвету так похожих на мои. Губы касаются курносого носа, отчего пространство наполняется звонким смехом. Тонкие пальчики перебирают пряди моих волос и, пожалуй, впервые мне не хочется возмутиться по поводу испорченной причёски. И опять этот смех. Он в спальне, в кабинете, в машине, он, чёрт подери, в башке. — Бля-я-я, — прошипел и даже обрадовался очередному входящему звонку, потому что иначе мой мозг был близок к взрыву. — Да? Прижал динамик к уху и поморщился, услышав холодный голос: — Ты меня игнорируешь, Эйт? — только успел сообразить, кто звонил, как Томас не смог и дальше подражать голосу Снежной Королевы. — Чёрт тебя подери, Эйт! Прикрыл глаза ладонью и покачал головой. Услышал голос друга и меня будто отрезвило, будто вышибло всю дурь и заставило взглянуть на мир ясными глазами. А всего-то нужно услышать голос близкого человека. — Почему ты отказался быть свидетелем? — не унимался Томас. — Ты вообще не собираешься приезжать на свадьбу? — Так много вопросов, Майер… Судя по шуму на другом конце телефона, друг был на улице и, судя по тому, как вечерний гул стих, он забрался в автомобиль. — Ответь на один, самый главный вопрос, — попросил и устало выдохнул. — Что с тобой происходит, Эйт? Потёр лицо ладонью и покачал головой, как если бы друг мог видеть меня. Он не мог, но каким-то непостижимым образом ему удалось вынудить меня впервые в жизни усмехнуться не над кем-то, а над собой: — Я не уверен, но походу влюбился, — глухо рассмеялся и отнял динамик от уха, не в силах сдержать истерически порыв. — Томас, может, навестишь меня и объяснишь, как с этим чувством жить полагается? Один я уже не справлялся.