Часть 9, о страшном и нестрашном
30 июня 2019 г., 00:37
Неотвратимо замерзаю. Хлесткие струи ледяного дождя беспощадно стегают по коже. Укрытия нет, и куда ни посмотри — только тянется стылая улица. А с боков всё напирают, всё надвигаются неприступные громады зданий, и душа во мне сжимается в жалобный комок. Мой заветный, мой желанный, мой единственный источник тепла — неуловимо ускользает от меня. Я пытаюсь приблизиться и прижаться к нему, но он отходит, отстраняется, отодвигается: у него важный телефонный разговор, и мешающийся под боком дрожащий я ему совершенно ни к чему. Безысходность всё разрастается, охватывает меня с головы до ног, стесняет движения и делает невозможным дышать. Отчаянно раскрываю рот в попытке захватить побольше воздуха.
Впрочем, нет, никакая это не безысходность, а просто одеяло. Высовываю нос наружу, и сразу становится легче жить.
В комнате дичайший дубак. Очень опрометчиво я оставил перед сном приоткрытой дверь на балкон, и за ночь она, видимо, успела распахнуться на полную. Собрав побольше решимости, я выскакиваю из-под одеяла, захлопываю дверь и молниеносно забираюсь обратно в постель. Виденный мной только что сон медленно рассеивается и покидает мысли, но какое-то мрачное и тяжелое остаточное чувство, кажется, прочно осело в глубине сознания. В консонанс с этим чувством стучит по стеклу крупный частый дождь.
***
Когда я наконец выползаю из комнаты, уже половина одиннадцатого. В опенспейсе никого не видно. Вот и как теперь тут Эша искать? Здесь ли он вообще? Может быть, уехал уже куда-нибудь, благополучно обо мне забыв. Неспешно осматриваясь, я прохожусь в другой конец квартиры и заворачиваю в тот угол с креслами, где Эш вчера общался с загадочным парнем по имени Дима. За креслами, однако, есть еще какой-то закоулок, отделенный опорной металлической колонной и высокими стеллажами с книгами. А в этом закоулке — черт возьми, тоже книги, еще больше книг, гигантские литературные скопища. Шкафы растут чуть ли не до потолка, и все полки на них забиты. Чего здесь только нет — я от прочтения одних этих названий себя уже Вассерманом чувствую. Книги по математике, теории эволюции, физике, нейропсихологии, даже программированию и медицине — и это только то, что получилось охватить поверхностным взглядом. Тит Ливий, Макиавелли, Ницше, Сартр, Хайдеггер, а также куча вообще не знакомых мне имен. Целая полка книг на тематику Второй мировой. История России — три полки. История США… Экономика… Да пусть только не говорит, что прочитал всё это. Перед таким объемом информации даже все его колеса и трансовые супертехники будут бессильны. О — а вот и художественная литература, кажется. Слава богу, хоть что-то человеческое в нем есть. Я наугад вытаскиваю книгу: на серой обложке красными буквами написано «MAUS». Внизу шрифтом помельче сообщается, что книга выиграла Пулитцеровскую премию. Открываю — неожиданно это оказывается черно-белый комикс небрежной рисовки на английском языке. Как можно было догадаться по названию, про мышей. А еще, по всей видимости, опять про Вторую мировую. Ладно, полистаем. Я заваливаюсь с ногами на диванчик неподалеку и только-только начинаю вникать в тонкости взаимоотношений солидного белого мыша в костюмчике и его отца, пережившего два сердечных приступа, как вдруг слышу приближающиеся голоса и чей-то раскатистый гортанный смех. Нет, смеется точно не Эш. Смеется, должно быть, кто-то совершенно огромный, может быть, даже похожий на кита. И в поле моего зрения вскоре появляются трое: сам Эш, одетый в футболку и спортивные штаны, и два удивительно колоритных его спутника. Один — действительно гигантский, на целую голову выше Эша, а в плечах, наверное, шире раза в два; и другой — с такими же плечами, как и первый, только вот ростом ему еле до середины груди доходит. Оба в камуфляжных прикидах; низкому лет за пятьдесят на вид, высокий помоложе. Выход к лифту находится прямо по курсу моего зрения, и я смотрю, как они прощаются, сцепив поднятые к груди руки и похлопывая друг друга по плечам. Наконец гости скрываются за металлическими дверьми. Эш разворачивается и на обратном пути замечает меня. Молча смотрит в мою сторону, не сбавляя шага; и лишь когда он исчезает из виду, до меня доносится: — Голодный? Кричать «Да!» отсюда почему-то кажется неуместным или даже неприличным. Не настолько у меня с ним тесные отношения, да и этот вчерашний сбой в коммуникации дает о себе знать кучей выскочивших, как грибы после дождя, психологических барьеров и комплексов. Я закрываю книгу и, захватив ее с собой, выхожу из своего угла. Эша я нахожу на кухне, начинающейся вслед за барной стойкой. Он стоит, опираясь на столешницу позади себя, и, кажется, снова пьет свою жидкую чудо-еду. — Ну, я бы что-нибудь съел, — говорю, положив книгу на стойку, и залезаю на высокий стул. — Могу сделать тебе омлет, — предлагает Эш. — Хорошо, — киваю я. Опустошив свою кружку, он отворачивается к шкафу, вытаскивает сковородку и ставит ее на гладкую черную плиту. Пока он готовит, я без всякого стыда пялюсь на его задницу, представление о рельефах которой можно легко получить даже через неплотно облегающую материю. Дышать теперь приходится немного чаще и немного глубже, но за шипением кипящего масла слышно быть не должно. Через несколько минут Эш ставит передо мной тарелку с толстым куском омлета, посыпанным зеленью; тут же появляются вилка и нож. Не успеваю я его поблагодарить, как он спрашивает, кивнув на принесенную мной книгу-комикс: — Хочешь почитать? — Да, — отвечаю я, — если можно взять. — Бери, — разрешает Эш. — У меня все никак руки до него не дойдут. Расскажешь потом о впечатлениях. Значит, не всё со своих полок перечитал, это радует. Не радует, однако, что-то другое… То, наверное, что, хоть и говорит со мной, но как-то совершенно механически звучит его голос. Какое-то выражение из него потерялось — то выражение, которое возникло еще в самую первую ночь, когда он меня про таблетки спросил и сказал, что не храпит. Выражение, без которого мне сыро, промозгло и совсем одиноко. — Если пьешь кофе, там есть кофемашина, — снова говорит Эш, небрежно показав назад и вбок от себя, — управление несложное. В холодильнике сок. Я вернусь через час, и поедем. Он огибает стойку и направляется в сторону выхода. Бегать? Вероятно, бегать. Но целый час? Впрочем, чему я удивляюсь — для него это, наверное, как нечего делать. Спустя минуту раздается шорох смыкающихся лифтовых створок. На душе становится совсем безрадостно.***
Косые ручейки дождя струятся по боковому стеклу, огибая невидимые бугорки и застревая в невидимых выемках, а за стеклом несутся густые леса и рощицы и сливаются в однородную желто-зеленую полосу. В мерсе скорость ощущается чуть мягче, чем в крузаке, но мне все равно приходится крепко держаться за спасительный подлокотник на двери, чтобы не впадать в панику. Эш, закончив очередной разговор с тоненько пиликающей Леной, мельком бросает на меня взгляд и вдруг с серьезностью спрашивает: — Ты боишься ездить в машине? Его вопрос заставляет меня покрыться роем стыдливых мурашек. Наверное, я все же надеялся, что это не будет так заметно. — Я просто не очень хорошо переношу высокие скорости. — На какой скорости тебе комфортно? — снова спрашивает он. — Да нет, — мотаю я головой, — ерунда на самом деле. Все нормально в целом. Эш, посмотрев в зеркала, вдруг перестраивается в правый ряд. Сзади никого нет, и он плавно сбрасывает до девяноста. Мои вонзенные в подлокотник пальцы слегка расслабляются. — Так лучше? — Да, спасибо… — бормочу я. — Я тебя не торможу? — Ничего критичного, — отвечает Эш. Торможу все-таки, значит. Ненавижу такие ситуации. — У нас была машина, когда я был маленьким, — говорю, помолчав, — и мой отец всегда ездил очень спокойно и медленно, даже по трассе. И как-то как раз на трассе — мне, наверное, было лет шесть, точно не больше… так вот, нас обогнал какой-то мужик, чуть ли не пролетел мимо. И мои родители что-то еще сказали по поводу него, типа, что он отмороженный или что-то такое. Вот, и где-то через полчаса мы проезжаем мимо аварии. Та самая машина — я уже и не помню, куда он врезался. Но помню самого этого мужика. Его уже вытащили, там стояло сколько-то людей, а он лежал на дороге, даже не на обочине, а вот прямо почти там, где мы мимо них проезжали. Лежал ничем не прикрытый, и я на него смотрел. Папа еще скорость снизил, чтобы увидеть, что произошло. И помню, что этот мужик был в синих штанах и тельняшке, а на груди — огромное красное пятно. По-моему, я тогда не подумал, что он был мертвый, а подумал, что просто раненый. Это сейчас уже понимаю, что раненый, скорее всего, так бы не лежал и ему бы помощь оказать пытались. Так что, это, наверное, был первый увиденный мной в жизни труп. Тельняшку эту с пятном как сейчас помню… Ну, в общем, не знаю, связано ли это как-то с моей боязнью скорости… Вообще-то даже не знаю, когда это началось. Первый раз заметил, когда ехал с одним своим… другом, — заминаюсь, потому что никакой это на самом деле был не друг, а едва знакомый мне мужик, желавший заполучить кусок наивной подростковой задницы. — Мне пятнадцать было. Он тогда на ста двадцати ехал. И-и… мне было довольно нервно. Я замолкаю. Эш отвечает не сразу. — Веришь или нет, — говорит он наконец, — за надцать лет вождения я не был в ДТП ни разу — ни по своей, ни по чужой вине. Хотя привычка к быстрой езде появилась уже давно. Верю. Уже всему о тебе верю. — Это не призвано заставить тебя безоговорочно мне доверять, — продолжает он, — и гонять я с тобой в тачке не буду, просто, может быть, тебе станет немного спокойнее. Спокойнее мне не стало, зато воспряла робкая надежда: его голос словно оттаял после заморозков и в нем вновь мелькают почти забытые небезразличные нотки. Я собираюсь что-то ответить, но раздается уже привычная мелодия звонка, и мысль из головы улетучивается.***
— А если ты потеряешь телефон? Вдалеке уже виднеются новостройки окраин, пыльный город вот-вот захватит нас в свои владения, и я пытаюсь вдоволь наговориться с Эшем, пока есть возможность. — Что? — переспрашивает он, выразив мимикой недоумение. Да, наверное, смысл моего вопроса не сразу очевиден. — Ну, как ты попадешь домой, если потеряешь телефон? — Никак, — отвечает Эш погодя. — Не попаду. — Хм, отличный план, как я сам не догадался, — пытаюсь пошутить, но он не реагирует. Кажется, оттепель закончилась, и мне в лицо вновь дует северным ветром. Ладно. Не хочешь разговаривать — как хочешь. — Мне просто надо будет достать новый телефон и поставить на него приложение, — говорит спустя минуту. В голосе пустота. — Показывай, где живешь. Я сообщаю, что пока, до моста, прямо, и дальше мы едем в тишине. Мой район начинается совсем уже недалеко, в каких-то десяти минутах от въезда в город и поста ГИБДД, мимо которого мы только что промчались. В солнечном сплетении все тяжелее что-то давит. С неумолимой неизбежностью я понимаю, что эти десять минут — последние в моей фантастической четырехдневной сказке. Последние, а дальше… А что дальше? Ну, буду доставать его с дипломом. Ну, перекинусь парой слов на кафедре. Ну, позвоню и напрошусь приехать к нему, чтобы вернуть книжку, а он скажет — в универе отдашь. С каждым днем эта сказка будет становиться все туманнее и туманнее, пока не растворится наконец в его памяти без следа. Дальше — снова «Владислав Александрович», снова редкие взгляды два раза в неделю, снова одиночество в унылых стенах с обшарпанными обоями, снова… Нет, это невыносимо. Теперь уже совершенно невыносимо даже представить. — Макс, прием, — доносится до меня откуда-то из догорающей сказочной вселенной. — А? Извини, задумался. — Куда ехать? — Так, — спохватившись, верчу головой по сторонам, — м-м-м, налево на светофоре. Он поворачивает на мигающий зеленый и замедляется, въехав на изрытую колдобинами дорогу. Десять минут растягиваются, словно предлагая мне получше надышаться перед смертью. Я указываю ему направление и параллельно, во внутреннем разговоре с собой, убеждаюсь — я убеждаюсь наконец с точной и бесповоротной уверенностью, что я так не могу. Я не могу просто выйти из этой машины и проебать, расточительно скормить в измельчитель мусора ту единственную и уникальную возможность, которую дали мне эти дни. Последнюю, может быть, такую возможность. И пусть он не в настроении, пусть случилась вчера какая-то странная поебень, да пусть что угодно, но это должно быть сейчас. Просто так побояться и уйти — нельзя. Пусть вышвырнет из машины и переедет, пусть всем в универе расскажет, что я гей, — плевать. Уже — плевать. — Здесь? — он останавливается у торца моего дома. — Да. Потной окаменевшей рукой я медленно тянусь на заднее сиденье за своей сумкой и ставлю ее к себе на колени. Внутренности скручивает, по телу гуляет мандраж. — Я… — М? — спрашивает он, подождав несколько секунд. — Я хотел сказать. Вернее, спросить. Или сказать. Сердце сейчас остановится. — Что сказать? — спрашивает он тихо, и отчего-то мне кажется, что печально. Спрашивает без удивления и без ожидания. Я заставляю себя повернуть к нему голову и понимаю, что нет — не вышвырнет, но… — Хотя я, наверное, знаю, что ты ответишь, — отворачиваюсь к окну. — Макс, о чем речь? — Я думаю, что ты уже понял. — Слушай, — вздыхает он, — давай, пожалуйста, без игр в угадайки. Губы почему-то не размыкаются. Сигнал к мышцам от мозга не идет никак. А, гори оно всё… — Я хотел знать, возможно ли мне быть с тобой, — говорю на одном выдохе, вдох не делаю. Умру от удушья, если он прямо сейчас не ответит. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина… — Максим, прости, — оглушает, как колокольный звон. — Меня это не интересует. Вдребезги. Маленькие острые кровоточащие осколки корчатся вокруг. — Хорошо, я понял. Извини. Не знаю, слышит он меня или нет, не знаю, произношу ли я звуки или просто шевелю губами. Не знаю, отвечает ли он что-то. Ручка двери наконец поддается истратившим все мои силы пальцам. Ну вот и всё. Страшно было? Страшно. Но ничего. Теперь уже ничего страшного. Теперь уже всё нестрашно. Ноги только подгибаются, но и это не страшно. Тошнит только немного. Ничего. В горле только что-то — как будто все мышцы сводит, и на глаза что-то давит изнутри. Шаг, два, и еще, и бордюр. Шаг, два, и еще… Вот этот подъезд — мой. Здесь лавочка. Дерево тут еще должно быть. Это, как его… Береза. Да, вот она, сзади. Рука почему-то дрожит, не попасть в домофон. Попал. Так. Третий этаж. Где тут третий этаж? По лестнице наверх. Вот перила, можно держаться. Дверь. Нет, не моя. Моя темная. Вот, мне направо. Опять эти ключи, попадать в скважину. Ура. Так. Дверь надо закрыть. Надо на щеколду еще. Или не надо? Не понимаю. Не могу ничего понять. На пол, очень на пол нужно. Эта, что ли, усилилась… как ее… которая к земле притягивает. Да, на полу лучше. Бабушка кричит из комнаты. Да, бабушка, сейчас. Сейчас подойду. Сейчас все сделаю. Только полминутки вот здесь посижу. Только сейчас… Эти мышцы сведенные… и это напряжение в глазах невыносимое… Не могу терпеть больше. Рот раскрывается до боли в челюстях, зубы впиваются в кулаки. Ничего не вижу. Пелена, вода, всё лицо мокрое. Тело дергаться начинает. Ничего. Уже не страшно.
