Часть 20, о котиках
3 ноября 2020 г., 23:54
— С Новым годом, Максим.
Мокрый дрожащий котенок тоскливо пищит в ладонях Эша, широко раскрывая маленькую розовую пасть с крошечными зубками. Тихо стоная, я отворачиваюсь и бреду по коридору обратно в свою комнату; осторожно заматываю подергивающееся в ознобе тело одеялом, забравшись в постель.
— Сколько сейчас? — Эш проходит вслед за мной и садится на край дивана, выпуская полосато-серое неуклюжее существо из своих рук на кресло рядом.
— Тридцать девять и два, — отвечаю чужим хриплым голосом.
Озабоченно вздохнув, Эш достает из рюкзака полиэтиленовый пакет и вытряхивает на постель несколько коробочек с лекарствами.
— Не сбивал? — спрашивает, перебирая коробочки.
— Не-а… Я не люблю сбивать.
— Макс, блин, что за бред? — поднимает ко мне грозный взгляд.
— Чего?.. — бормочу в ответ, защищаясь. — Я привык… стойко переносить… организм борется…
Но Эш, не слушая мое путаное ворчание, уже выходит из комнаты, прихватив с тумбочки кружку. Притихший было котенок вновь напоминает о себе тоненьким мяуканьем, осторожно поглядывая с кресла вниз.
***
— Ну и что с ним делать? — спрашиваю, запив таблетки теплой невкусной водой. — А чем его кормить? — Молока ему налью сейчас, — отвечает Эш, заботливо поддерживая меня, пока я ложусь обратно. — Ты серьезно лазил за ним на дерево? — предпринимаю попытку усмехнуться. — Кошачий рыцарь… Эш пересаживается на кресло, вновь беря котенка на руки, и, поглаживая неровно торчащую в стороны шерстку, с ленцой отвечает: — Ну, Максим, я знаю, конечно, что ты бы прошел мимо и плевать тебе на судьбу живого существа, но не все такие бессердечные. — Чего-о? — возмущаюсь. — Не бессердечный я никакой. Я вот, кстати, в прошлом году пьяного мужика спас от замерзания на улице. — Да? И как ты его спас? Согрел своим телом? — Нет, фу, — морщусь, заходясь в приступе кашля, и продолжаю чуть тише: — Да он был старый и стремный. Ну, вернее, не старый, а такой, за сорок. Ну вот был мороз, короче, чуть ли не минус двадцать, а он сидел просто на дороге в одном свитере. Ну я его поднял, не без усилий, а он вообще не стоит — пришлось держать, чтоб не упал. И я сначала докапывался до него, где он живет и куда его отправить, но он был вообще не алё. Вызвал ему такси, думал, может, он хоть в такси свой адрес назовет. Но таксист его даже брать не стал, уехал. Ну я подумал позвонить каким-нибудь его друзьям или родственникам — спросил, где у него телефон, он сказал, что в кармане. Я полез к нему в карман, а он как сагрился сразу — так и не получилось достать. Потом вызвал скорую, они приехали, но он никак не хотел туда садиться, и они тоже уехать грозились. И я его уговаривал, прям весь свой ораторский талант задействовал, рассказывал, как ему хорошо будет в теплой койке. И, что удивительно, мне удалось. Забрали его. А потом мой друг, который в скорой работает, когда я ему рассказал, ругался на меня, зачем я подсовываю им таких бухарей и пусть бы он лучше на улице замерз. — Милый у тебя друг, — приподнимает бровь Эш. — Ну да… Из комнаты бабушки вдруг раздается протяжное «Ма-аксим» и заставляет меня рефлекторно приподняться на кровати. Я начинаю выпутываться из объятий одеяла, но Эш, опередив меня, уже оказывается у двери. — Лежи, давай я к ней подойду. Она не испугается незнакомого мужика? — Нет… Скорее всего, она просто примет тебя за кого-то знакомого, — отвечаю, приостанавливая копошение, но, мысленно перебрав малоприятные сценарии того, что может потребоваться бабушке, тут же вновь порываюсь встать: — Да нет, я сам, там это… — Макс, лежи, — прерывает меня, мягко, но убедительно кладя руку мне на плечо. — Во-первых, совершенно точно не надо заражать свою бабушку. Во-вторых, отдыхай. Если что, я обращусь к тебе. Неспособный ни на чем настаивать, я покорно ложусь, закутываясь обратно, и пытаюсь то вслушаться, сквозь собственный надсадный кашель, в тихий голос Эша в другой комнате и разобрать, что происходит, то наоборот спрятать голову под одеялом, чувствуя стыд от мысли о том, что ему приходится всем этим заниматься. Эш возвращается спустя долгие двадцать минут, держа в руках маленькое блюдце, и ставит его на пол в углу; котенок, заинтересовавшийся то ли учуянным запахом, то ли просто новыми звуками, вытягивает шею, наблюдая. — Твоя бабушка очень приветливая, — говорит Эш, перенося любопытное существо к блюдцу. — Да, слишком приветливая. Раньше мне очень хотелось, чтобы она поменьше доверяла людям. Из угла начинает доноситься частое жадное лакание. Эш, удовлетворившись поведением котенка, усаживается в кресло. — Давно она в таком состоянии? — Ну, это было постепенно… Прям совсем лежит она где-то год. Может, больше. — Замолкаю, прокручивая в голове воспоминания. — А раньше я так боялся всего этого… — Чего? — спрашивает Эш, вздохнув и задумчиво покусывая губы. — Что сляжет? — Ага… После деда боялся… Он две недели перед смертью пролежал в алкогольном бреду. Мы вообще не знали, как с ним быть. Участковый врач наша сказала: «А что я могу сделать?» Потом мы вызывали скорую… По-моему, два раза. Просто потому что не знали, кого еще вызывать. В первый раз они спросили, а что тут срочного, раз он уже не первый день такой — вызывайте участкового, сказали. А во второй раз мы вызвали, когда он на одном боку очень долго лежал… Мы его пытались перевернуть, но он сразу же начинал громко выть — видимо, ему очень больно было — и мы его боялись трогать. И приехала скорая, мы с ними вместе, уже несмотря на его вопли, повернули кое-как, а там уже пролежни повсюду чернющие. Везде, даже на лбу, у виска. И эти женщины, медики, начали на нас ругаться, мол, надо переворачивать регулярно. Я говорю, мы не могли перевернуть. И одна мне отвечает, злобно так: «Вы не не могли, а не хотели». Ну, в принципе, она права была, конечно. Мы с бабушкой мягкосердечные слишком. — Слышу громкий вздох Эша в паузе — смотрит на меня внимательно, уткнувшись губами в кулак. — Ну вот, но это две недели всего было, и там в основном бабушка все делала, а я помогал просто. И я потом ужасно боялся, что с ней будет что-то подобное. Ну не из-за пьянства — она не пила никогда — а вообще. Думал — что я один-то буду делать? Как я за ней ухаживать буду? Я, блять. Мальчик-белоручка, которому бабушка до двадцати лет кушать готовила. А вот однако ж… делаю, и ничего такого страшного. Лакания больше не слышно: серый комочек, заняв укромное место под тумбой на коротких ножках, кажется, отправился на тихий час. — Слушай, м-м-м… — раздается, непривычно запнувшись, голос Эша. — Тебе на все это денег нормально хватает? Вот эти все одноразовые пеленки и прочее — это не дешево ведь. «Сказал человек, который покупает по Феррари на завтрак», — уже готовится сорваться с языка, но, подумав, я оставляю шутку при себе. — Да не, все нормально у меня, — отвечаю. — На самом деле я в сумме по всем выплатам… ну, повышенная стипуха, плюс социалка, плюс еще какая-то выплата от универа, типа, «на одежду», плюс у меня еще есть пенсия, и в сумме это получается почти как обычная человеческая зарплата. Плюс еще есть бабушкина пенсия, которая, в целом, тоже норм. — Хорошо, — коротко говорит Эш и, меняя тему, добавляет: — Тебе не лучше? — Да, по-моему, немного лучше… — Что-нибудь сделать для тебя? — наклоняет голову набок. — Да нет, спасибо, — отвечаю по привычке, но в следующий момент добавляю: — Хотя… можешь… почитать мне. — Что тебе почитать? — спрашивает без ожидаемого мной удивления. — Не знаю. Что-нибудь. Джека Лондона. — Почему Джека Лондона? — в мягкий голос прокрадывается любопытство. — Не знаю, — отвечаю вновь. — Ностальгия по детству, наверное. Эш хмыкает, поднимаясь с кресла, и направляется в зал. — А где он? — доносится спустя несколько секунд его голос. — Ну тебе виднее, это же ты раскладывал книги по полкам. Скрипит дверца шкафа, позвякивая неплотно сидящим в деревянной оправе стеклом, и слышится шебуршание трущихся друг о друга переплетов и обложек. — И что из… двенадцати книг ты хочешь послушать? — Ну Э-э… Вл… Ну слушай, я не в состоянии ответить на все эти вопросы. Новое шебуршание, и дверца с негромким стуком закрывается. Эш возвращается в комнату, держа в руке темно-синюю книгу с потрепанным корешком и стершимися уголками. — Самая зачитанная, — демонстрирует ее, поднимая выше, и усаживается в кресло, подтянув к себе ноги. Длинные пальцы, раскрыв книгу, перелистывают несколько шелестящих страниц и останавливаются, проведя по развороту. — «Глава один. — Под успокаивающий звук его голоса я закрываю глаза и поворачиваюсь на бок. — В погоне за мясом. Темный хвойный лес высился по обеим сторонам скованного льдом водного пути. Пронесшийся незадолго перед тем ветер…»***
Когда я вновь открываю глаза, за окном уже мельтешащие сквозь белизну метели сумерки. Щели старого балкона завывают под натиском рвущегося в комнату холода, однако под одеялом не так уж и страшно. Эш, съехав в кресле и акробатически умостив ноги между подлокотником и стоящей рядом тумбой, неслышно спит, склонив голову к плечу. Рука с книжкой лежит на животе; рядом с ней же пристроился и маленький лохматый котенок, свернувшись в клубок. Я нащупываю рядом с подушкой градусник и, засунув металлический наконечник под язык, ожидаю уведомительного сигнала. Прерывистое пищание раздается на цифрах «38,3», и сразу вслед за ним я слышу голос Эша: — Сколько? — смотрит на меня, сонно приоткрыв глаза. — Еще четыре часа до Нового года, можешь спокойно спать, — отвечаю миролюбиво. — Че? — Нахмуренно встряхивает головой и встает, резво скинув ноги на пол; повторяет настойчивее: — Сколько? — Да почти здоров. — Я протягиваю ему градусник. Эш недовольно мычит, разглядывая электронное табло, и наконец откладывает градусник на тумбочку. Скатывает простыню с незанятой половины дивана и ложится ко мне лицом, устроив локоть под головой. — Ты заразишься, — вяло пытаюсь его прогнать. — Я не болею, — отвечает Эш. — Чего? — Я не болею, — повторяет. — Ага, — хмыкаю. — Я тоже не болел, пока не заболел. Эш больше не реагирует, приготовившись, кажется, снова спать, и, понаблюдав за его расслабленным лицом, я перекатываюсь на спину, решив присоединиться к нему в этом занятии. — Макс… — раздается вдруг тихий шепот. — М? Я поворачиваю к нему голову, но он все так же лежит, не открывая глаз, и только губы еле заметно шевелятся: — Хочешь елку? — У меня есть елка… — шепчу в ответ, — пластмассовая… сборная. — А хочешь настоящую? — Не-а. — А хочешь пластмассовую соберу? — Ну… Она старая… советская… Ее уже лет десять никто не собирал… — А хочешь соберу? — Ну… давай. Заскрипев диваном под собой, Эш бодро поднимается и, устремив ко мне взгляд, коротко спрашивает: — Где?***
Маленькие жестяные фонарики — с лампочкой и цветной пленкой внутри — обматывают гирляндой зеленые ветки, виляя между блестящими шариками и стеклянными игрушками и взбираясь по спирали к самому верху. В моих детских воспоминаниях эта елка запечатлелась громадной, почти упирающейся в потолок, — однако сейчас я отчетливо вижу, что ее макушка находится где-то на уровне нахмуренного лба Эша, пытающегося прицепить обратно отвалившийся от крепления фонарик. — Мы были бы сейчас в Испании… — говорю с досадой и прерываюсь, закашлявшись. — Чертов грипп… Успешно починив наконец гирлянду, Эш втыкает ее «хвост» в розетку, гасит свет, и комната озаряется разноцветными огоньками, а по стенам расползаются причудливые рассеянные узоры. В душе вдруг пробуждается какое-то давно забытое, уже почти ставшее незнакомым чувство. — Мы были бы сейчас в Испании — и где бы ты любовался советскими гирляндами? — отвечает риторическим вопросом Эш и, взглянув на сидящего рядом котенка, с удивлением осматривающего тени на обоях, опускается на корточки. — И где бы ты взял такого милого котика? А-а? — чешет того за ушами. — Милого ко-отика… Замерз бы на у-улице… Непривычная картина заставляет меня хрипло засмеяться в краешек одеяла. — Ладно, — приподнимаюсь в постели, — раз у нас уже есть елка и милый котик… — сажусь, отбрасывая одеяло, — то у меня… тоже есть… — Ты куда? — Эш встает, вновь принимая серьезный вид. — Чего тебе надо? Давай принесу. Вздохнув, сдаюсь на его волю и заваливаюсь обратно. — Открой, — указываю на нижние дверцы книжного шкафа. — Там… ну найдешь, в общем… — Что найду? — бросив в мою сторону непонимающий взгляд, Эш наклоняется и рассматривает полки. А я лишь жду в терпеливом молчании и наконец замираю, не шевелясь, когда он распрямляется, держа в руках продолговатый альбом для рисования с хамелеоном на обложке. Темные брови хмуро сходятся к переносице; он медленно начинает листать, одну страницу за другой, и красивые, с легким восточным оттенком, глаза вдруг превращаются в два огромных блюдца. Он закрывает и откладывает альбом на диван, вновь наклоняется, доставая с полки еще один — бросает его рядом с первым, мельком заглянув внутрь, — и вытаскивает теперь книжку габаритами поменьше. Осторожно, как будто даже боязливо, проводит по ней пальцами и раскрывает. На первой странице — не вижу отсюда, но помню — должна быть фотография смутно узнаваемого мальчика лет пяти, с пухлыми красными щеками и в синей вязаной шапке с помпоном, и красивой улыбающейся женщины в приталенном пальто и платке. Мальчик на фотографии стоит, гордо вздернув нос, рядом с каким-то извилистым деревом, а загадочно глядящая в объектив женщина прислоняется к этому дереву с другой стороны. — Где ты это взял? — спрашивает Эш, и я судорожно пытаюсь идентифицировать звучащее в его голосе выражение. — Ты злишься? — Злюсь? — переспрашивает рассеянно. — Нет, я… не злюсь. Я просто не понимаю… Где ты это взял? — наконец устремляет ко мне смешавшийся взгляд. — Там, где это и оставили… На твоей старой квартире. Там живет довольно милая женщина с сыном… Она сказала, что отдала какие-то книжки… и игрушки… А остальное лежит в кладовке… если ты когда-нибудь захочешь забрать… Я не всё забрал, только вот это… — Ты забрал это с моей старой квартиры? — переспрашивает приглушенным голосом. — Ну да… Эш вновь возвращается взглядом к фотоальбому, переворачивает страницу и, некоторое время неподвижно постояв, залезает на противоположный конец дивана. Садится, обхватив себя за колени и положив альбом перед собой, и начинает как будто чуть-чуть покачиваться, упершись глазами куда-то в окно и часто моргая. — Ты точно не злишься? — уточняю я с опаской. Эш молча вертит головой, и я не решаюсь больше задавать вопросы; несколько минут мы сидим в тишине. — Я не знаю, что сказать даже… — раздается наконец его голос, и я моментально отзываюсь: — Просто скажи что-нибудь. Ты рад? Или нет? Или я зря? Или что? — Нет, все нормально, — отвечает, оторвав взгляд от окна. — Кажется, это было «нет, не рад». Время вновь растягивается на долгие, терзающие душу мгновения. В гнетущем ожидании я слежу за пальцами Эша, машинально теребящими друг друга — то крепко вцепляясь и обхватывая один другой, то поддевая ногтем ноготь. — Я рад, что ты есть, — раздается вдруг в тишине, и я вскидываю взгляд к лицу Эша. — Но не рад, что я делаю всякую фигню?.. На секунду сморщив нос и еле слышно шмыгнув, он наконец тоже поворачивается ко мне и подозрительно прищуривается: — Откуда ты вообще узнал, где я жил? — Ну, — запинаюсь от неожиданности, — у меня есть свои источники… — Нет, серьезно, откуда? — Я-я… не могу выдавать своих осведомителей. — Ну кто? — настойчиво продолжает Эш. — Мне просто интересно. Я сжимаю губы и тихо мотаю головой, и, некоторое время поборовшись со мной взглядом, Эш все-таки отступает. Медленно, словно нехотя, он возвращает свое внимание к фотоальбому и перелистывает еще одну страницу. На мгновение мне даже мерещится промелькнувшая на его лице улыбка. — Извини, я тупой, — говорю виновато. — Ты что угодно, но не тупой, — усмехается Эш. — Ну что, я полагаю, ты насладился моей аристократической упитанностью? — На самом деле не особо. Я только первый разворот посмотрел. — Хм, — удивляется. — Ну, значит, ты упустил свой шанс. — Не покажешь, да? — спрашиваю с грустной улыбкой. Смерив меня долгим пристальным взглядом, Эш наконец пораженчески цокает и, покачав головой, двигается на мою сторону дивана. Усевшись рядом, раскрывает передо мной альбом на второй странице. — Ну что ж. Это я в зоопарке. Как ты можешь видеть, — начинает чеканить предложения, указывая рукой на стоящего рядом с ним верблюда на фото, а я поудобнее прислоняюсь головой к вкусно пахнущему плечу.***
— Она так красиво это все оформляла… — говорю, глядя на рисунки и разноцветные подписи крупным почерком с завитушками. Эш угукает, не размыкая губ, и перелистывает последнюю страницу, откуда с глянцевого портретного фото к нам обращается озорной зеленоглазый взгляд бывшей хозяйки альбома. Обрамленное темными локонами лицо искрится беззаботной улыбкой, проявляя две аккуратные ямочки на щеках. — Я просто… — вздыхаю, следя за захлопывающими альбом пальцами. — Мне просто было грустно, что у тебя ничего не осталось. Мне кажется, что хорошие воспоминания — это важно. — Наверное, — отвечает Эш после паузы. — Когда они не триггерят кучу плохих. — Ну… — не оставляю попыток, — да, она стала другой. Люди меняются. Но то, какой она стала, не отменяет того, какой она была. Она любила тебя… Это не перестанет быть правдой оттого, что… — замолкаю, подбирая слова. — Оттого, что потом она устала меня любить? — заканчивает за меня Эш. — Люди не то чтобы сильно меняются, Макс. Люди просто проявляют себя с разных сторон в разных обстоятельствах. Ты думаешь, что человек изменился, однако в большинстве случаев ты просто увидел правду, которую до этого не замечал или игнорировал. — Но это тоже правда, Влад… — кладу ладонь на альбом. — Это тоже правда. Я просто надеюсь, что когда-нибудь тебе станет чуть менее больно от того плохого, что было, и чуть более радостно от хорошего. И то, и другое все равно уже в прошлом… Эш издает смешанное с шумным выдохом мычание. — Я подумаю над твоим предложением, — говорит, серьезно глядя перед собой. Чувствуя тяжесть во всем теле, я сползаю вместе с подушкой ниже. — А твоего отца нет ни на одной фотке… Вы редко виделись? — Он снимал парочку из них. Те, на которых у меня особо сосредоточенная рожа, — равнодушно отвечает Эш и, помолчав, добавляет: — Он приезжал. Раз в месяц или в несколько месяцев. Может быть, мать встречалась с ним чаще, я не знаю. Был посторонним мужиком для меня всегда. Хотя по виду он мне, скорее, дедом казался. Лет пятьдесят ему тогда было, но весь уже был седой. — М-м… А потом? Он не пытался с вами связаться, когда вы уехали? — Связаться… — усмехается. — Он от нас избавился не для того, чтобы с нами связываться. — В смысле избавился? — задираю голову. — Вы из-за него уехали? — А ты думал, почему? — Эш насмешливо косится вниз. — Потому что мать по родине соскучилась? — Ну… не знаю… — Оказалось, что изменять жене и иметь левых детей плохо для бизнеса. Ну, я этого тогда не знал, конечно. Мама мне не объясняла. Впрочем, это не помешало мне все последующие годы его ненавидеть и винить во всем, что произошло. — Ты до сих пор его ненавидишь? — спрашиваю с сожалением. — Нет, — Эш коротко качает головой, сморщив верхнюю губу. — Рассосалось. Я осторожно прислоняюсь виском к его локтю. — А почему… как так вышло, что он оставил тебе… ну, то есть, если вы не общались… Или у него не было законных детей? — Таких же крутых, как я, конечно не было, — фыркает Эш, но погодя добавляет: — Это долгая история. — Ну, если не успеешь в этом году, можешь дорассказать в следующем… — Поднимаю к нему глаза и наталкиваюсь на ответный укоряющий взгляд. — Ну серьезно. Вы начали потом снова общаться? — Будь моя воля, я бы никогда в жизни не начал с ним общаться. — Снова смотрит перед собой. — Но?.. — Но… — передразнивающе повторяет Эш, однако, помедлив, со вздохом продолжает: — Но был у меня друг. С которым я вместе служил. Ну, не на срочке, а… потом. Мы делали там зачистку… и возникла одна неприятная история… — Вот… сюда… давай… двигайся… — Я не могу двигаться. Я не могу двигаться, Влад. Я не могу двигаться. — Они идут. Сейчас придут. Они прямо за мной. Слышишь? Уже идут. Тихо. Я здесь. — Уход-ди, я труп. — Замолчи. Тихо. — Слезь с м-меня. — Я с тобой. Больше не важно. — Уходи. — Ничего больше не важно. Я здесь… А, черт! Сука. Сука! — Куда?! Куда попали?! Вдох-вы-ыдох… Вдох-вы-ыдох… Вдох-вы-ыдох… Вдох-вы-ы-ы… — Куда попали, Влад?! Сейчас… стой… чем… Смотри на меня! Смотри на меня! — Кис… Кис, страшно. Так страшно… — Не отрубайся! Сейчас… сейчас… — Побудь со мной… Только не оставляй… — Влад, смотри на меня! Вот так и всё… Вот и всё… и нас больше нет… — Влад? Влад?! Как… жаль. …которая, собственно, стала моей последней историей на службе. — М-м-м… Та самая, в которой фигурируют три пули? — уточняю. — Ну типа того, да. Я недовольно вздыхаю, покачав головой. — Только три пули — это было не самое в ней неприятное, — продолжает Эш. — Тот друг получил травму позвоночника. И прогноз был очень плохой. Ну, то есть, прогноз был такой, что ходить он не будет, скорее всего, вообще никогда… — Ну, ничего страшного, просто будешь катать меня на кресле. — Я не буду тебя ни на чем катать. — Что ж… Куплю автоматическое кресло. — Блять, если ты еще раз произнесешь слово «кресло», я скажу твоей любимой медсестре, что у тебя триппер и что ты гей. — Чт… Боже, за что ты послал мне этого клинического долбоеба и парализовал мне ноги, дабы я не мог его ими отпиздить? — Кисунь, то время, когда ты мог меня чем-то отпиздить, закончилось еще десять лет назад, смирись с этим. Тем не менее я обязательно дам тебе шанс, когда ты встанешь с этой херни. — Ох-х-х… Почему тебе не приходит в голову, что это может быть физиологически невозможно? — Потому что я знаю, что это возможно. Даже они сказали, что это возможно. — Они сказали, что никто не возьмется за эту операцию, блять! — Это среднестатистически. Понимаешь? Когда люди говорят «никто», они имеют в виду «никто из среднестатистических посредственных идиотов». Они говорят тебе: «Все катаются в инвалидных колясках, и ты такой же». А ты не такой же. Просто они этого не знают. — Нет, я не понимаю… Я не понимаю вообще ни хуя, что ты несешь. — Всё ты понимаешь. Ты всегда всё понимаешь. Кис, я найду человека, который и возьмется, и сделает. И прекрати даже думать о каком-то другом варианте. — Хорошо, допустим, ты нашел человека — и что? Я ему, наверное, из компенсации своей заплачу, да? — Я найду и человека, и из чего ему заплатить. Не переживай об этом. — О господи, где?! Соберешь с подъезда? Ограбишь олигарха? — Кисунь, ограблю, изнасилую, начну третью мировую, докажу гипотезу Римана, мне плевать. Ты будешь ходить, это без обсуждения. — Бля, Влад, я не хочу ходить по пеплу, ага? — Ф-ф-ф, п-поэт. Запиши в свою книжку. …но я нашел клинику в Израиле. Где готовы были его лечить. Проблема, как ты можешь догадаться, была в том, что готовы они были это делать не исключительно по доброте душевной. Нужна была довольно внушительная сумма. По крайней мере, для меня она тогда выглядела внушительной. — Замолкает на мгновение и, пожав плечами, продолжает: — Ну, отец был моей первой и самой очевидной идеей. Хотя я понятия не имел, каким образом мне вообще к нему подступиться и уж тем более выпросить у него деньги. Что я просто приду и попрошу и он даст, я, конечно, не рассчитывал. Да и я даже не знал, куда приходить, я вообще ничего о нем не знал, кроме того, что было написано в статье на Википедии. Ну, и я начал выдумывать какие-то неебические планы, — издает смешок. — Я придумал, что тайно проберусь к нему в офис, найду какую-нибудь секретную информацию и потом скажу: «Смотри, как я умею, я могу работать на тебя за еду, но сначала дай мне много денег». — А в реальности как получилось? — усмехаюсь. — А в реальности так и получилось. — Серьезно? — поднимаю к нему подозрительный взгляд. — Конечно, серьезно, — отвечает с ленивым недоумением. — Я всегда достигаю своих целей. — Ну и как ты пробрался к нему в офис? — На самом деле это было проще, чем ты думаешь. Ибо люди обычно не начинают заботиться о безопасности, пока их не взъебут. — М-м, ну так как? Эш вдруг улыбается, как будто вспомнив о чем-то забавном. — Ну, самое сложное, наверное, было определить, где вообще находится этот офис. Вернее, я хотел же попасть не просто в офис, а прямо к нему в кабинет. И я знал, где у него главное здание в Лондоне, и я разумно считал, что его кабинет должен быть там же, но, типа — где именно во всем этом здании, а может вообще в каком-то другом здании — да хуй его знает. Ну, я решил тогда, что проще будет узнать его домашний адрес и уже оттуда проследить за ним, чтобы хотя бы со зданием определиться. И его домашний адрес я узнал без каких-либо затрат и невероятно тупо. Я даже не помню, как и почему мне такое в голову пришло… Я зарегался на сайте знакомств. Выложил фотки какой-то слабо известной актрисы. И начал писать всем подряд мужикам за тридцать. Писал что-то типа: «Оу. Привет. Ты можешь мне помочь?» И они мне отвечали: «Да, конечно, чем смогу — тем помогу». И я им пишу: «Ты можешь узнать телефон и адрес вот этого человека?» Я даже не писал никаких душещипательных историй, никаких объяснений, зачем мне это надо, просто — хочу контакты этого человека. Ну и что ты думаешь? Где-то, типа, через сто таких разосланных сообщений какой-то чувак мне реально прислал номер и адрес моего отца. — Боже мой, женщины действительно имеют такой эффект на мужиков? — округляю глаза. — Красивые женщины. Ну либо мне просто повезло. — Читер, — шепчу почти про себя и добавляю громче: — Ну ладно, и что, ты проследил за ним? — Да. Не то чтобы мне удалось все сразу, учитывая мой опыт вождения на тот момент. Плюс я старался быть максимально осторожным, чтобы не спалиться. Но через несколько дней я знал, куда он заезжает, откуда он выезжает и примерно во сколько. Расписание у него в те дни было довольно статичное — с полудня и до ночи. Ну и еще через пару дней мне удалось вполне определенно выделить, какие окошки гаснут незадолго до того, как выезжает его машина. А еще, параллельно с этим, я напросился к ним на собеседование. На какую-то самую низшую бесполезную должность, куда они даже диплом не спрашивали. Естественно, я не собирался туда устраиваться, я хотел просто попасть внутрь. Ну и я попал внутрь. Мне дали какой-то временный гостевой пропуск, у них там СКУДы уже были. Отсидел на этом собеседовании… — И что тебя спрашивали? — Да откуда я помню, что меня спрашивали? Спрашивали, типа, «а если бы вы были животным, то каким бы вы были животным», «а что для вас значит быть успешным», какую-то такую поебень. «А умеете ли вы пользоваться принтером», «а готовы ли вы тут упороться за гроши и сдохнуть за рабочим столом во славу капитализма»… — Оке-ей, окей, я понял. — Ну вот. И она меня — девушка-эйчар — когда провожала вниз, к турникетам, я отвязался от нее под предлогом, что мне надо в туалет, великодушно ей сказал, что она может меня не ждать, и потом, когда она ушла, вернулся обратно к лифтам. Но подняться, куда надо, я не смог, потому что в лифте надо было прикладывать пропуск, и мой мне, видимо, не позволял ехать на этот этаж. И я доехал с каким-то челом до другого этажа, там вышел и попытался пробраться на пожарную лестницу. В надежде, что, может быть, там сработает пропуск. И я вышел — а там проход на лестницу через улицу, в смысле, через балкончик. И на этом балкончике стоят две девушки курят. И я вижу, что у одной из этих девушек лежит пропуск на ограждении — там были такие довольно широкие массивные перила. И у меня уже формируется новый план в голове, я встаю рядом с ней, прошу ее закурить и тоже облокачиваюсь на эти перила. А она еще стоит так удобно — разговаривает со своей подругой, отвернувшись к ней, а пропуск ее лежит с другой стороны, то есть ближе ко мне. Ну и я, улучив момент, подменяю его на свой, но проблема в том, что, во-первых, у нее пропуск именной и с фоткой, а во-вторых, она, естественно, все равно бы поняла, когда не смогла бы по моему куда-нибудь пройти. И, короче, я дожидаюсь, когда она повернется в мою сторону, и локтем спихиваю этот пропуск с балкона, чтобы она наверняка видела, что я его не спиздил, а просто долбоеб. Я попытался, чтобы это выглядело, как будто я случайно, но, наверное, это странно получилось, потому что она так посмотрела на меня, типа, «ты че, охуел?» Ну я сказал ей, что я случайно, поизвинялся, попричитал и ушел. — И она поверила? — Не знаю, не спрашивал. Ну, а что ей оставалось делать? Правдоподобнее, что человек просто неуклюжий дегенерат, чем то, что он без причины решил сделать тебе какое-то говно. Ну, и, короче, мне повезло. По ее пропуску я смог подняться на этаж отца. Сделал вид, что говорю по телефону, чтобы не выглядеть подозрительно, пока я там шарился, пытаясь вычислить, где же все-таки его кабинет. Нашел кабинет, дождался, пока секретарша отойдет — а пока ждал, стоял около другого кабинета, ко мне подошел какой-то парень с кучей папок, не смог попасть в этот кабинет, спросил у меня, когда придет какая-то там миссис, и я такой — «ой, не знаю, но я могу помочь, я, типа, ее новый ассистент», и он просто взял и свалил на меня половину этой своей кучи и попросил передать. Вот, ну и я дождался, пока секретарша отойдет, попытался зайти в кабинет отца, но там уже пропуск не сработал. — А если бы он был внутри? — Вряд ли. Было еще рано. Да и я был уверен, что он не мог меня узнать. Ну, я начал придумывать новый план. Дождался теперь уже, когда секретарша вернется, подошел к ней… Как же я ей представился?.. А, я запомнил, что было написано у того парня с папками на пропуске — он у него на шее висел — и сказал, что я из того отдела. И вывалил тоже на нее эту кучу папок и попросил передать. Заодно познакомился с ней… — Да, я тоже здесь новенькая. Джессика Уоткинс. — Пол Джонсон. — У тебя акцент, я думала, ты скажешь какое-то немецкое имя. — Немецкое? — Да, я подумала, это немецкий акцент. Я не права? — О, моя семья долгое время жила в России. Кажется, это наложило свой отпечаток. Миленькая. Какие ровные зубы… — Значит, неправильно угадала! — Всё хорошо. Немецкий и русский действительно имеют свои сходства. По крайней мере, в обоих слова читаются так же, как и пишутся, и ты можешь почти без стеснения произносить звук «р-р-р». — Р-р-р? О, как интересно! Расскажи что-нибудь еще! …а потом я увидел отца. Эш останавливает свой рассказ, словно целиком погрузившись в воспоминания, и, подождав, я спрашиваю: — Ты был рад его видеть? — Нет, — мотает головой. — Я не был рад и не был не рад. Это было странное чувство. Как будто ты встречаешь какую-то знаменитость, которую до этого видел только на фото или в телевизоре. Он постарел, конечно, но в целом не изменился. Весь такой высокий, внушительный, с седой бородой. Даже всколыхнулось какое-то чувство из детства… Какое-то неприятное чувство… В общем, я все же не стал рисковать и проверять, узнает он меня или нет, и отошел снова куда-то там… «поговорить по телефону». Он послал Дж… Он послал секретаршу сделать кофе, и она пошла куда-то вообще в другой конец этажа — там у них была кофемашина. Вернулась минут через пять и зашла к нему в кабинет. И, наверное, как раз тогда у меня начал образовываться план. Плюс довольно отчетливо было заметно, что она боится его. Секретарша, в смысле. В общем, я уехал и снова пришел на следующий день, еще раньше. Пропуск, конечно же, они не заблочили, — насмешливо ведет бровями. — Я позвонил отцу, оставил ему кучу каких-то сообщений на автоответчик, чтобы он перезвонил мне. Сказал, по-моему, что я из банка или что-то такое. И он действительно перезвонил через какое-то время, мы поболтали секунд двадцать, я быстренько сказал, что ошибся и, типа, всё ок, и отключился. Удалил свои исходящие и оставил только его входящий. Ну, и дальше я бегу к секретарше и в панике тычу ей в лицо свой телефон. — Это же его номер?! — Ноль семь… момент… да… Он что, не сказал, кто звонит? — Сказал вроде, но связь то и дело пропадала, очень плохо слышно, уж чтобы удостовериться. — А почему он… — Он не мог до тебя дозвониться, он очень злой! — Как не мог… почему?.. — Кричал в трубку! Он уже поднимается… Он с долбаным Лэнгфордом идет! — С кем?.. — Ты не знаешь, кто такой Лэнгфорд? Бо-оже. — Эм-м-м…. — Ладно, не важно, нет времени. Он сказал, чтобы ты немедленно приготовила три чашки кофе, побольше. — Побольше? — Да! И чтобы ты проверила, остался ли у него Кампари в шкафу. — Кто остался?.. В каком шкафу? — Это ликер! У него в кабинете! Не знаю, в каком. Я думал, ты знаешь! Умница, умница, открывай. Красотка! — Вот есть… виски?.. — Нет, нет, это не то. — Вот еще… — Да нет же! Это совсем другое! Эй, слушай, он уже будет с минуты на минуту, эй-эй-эй, не переживай, я сейчас все найду, я знаю, как он выглядит, беги делать кофе. — Ах… спасибо… — Не за что. Три большие чашки, помнишь?!.. Так… ушла?.. Записочку… «Забудь про кофе! Он сказал не заходить ни в коем случае! Ликер найден. Мне надо бежать». В общем, убедил ее, что ей срочно нужно подготовить кофе к его приходу и найти у него в кабинете какой-то алкоголь. И последнее я даже великодушно вызвался сделать за нее, дабы не терять время. Ну, собственно, она оставила меня в кабинете одного — на этом, в принципе, моя цель уже была достигнута. За несколько минут я мог там сделать все что угодно. Но, конечно же, я хотел дождаться отца. Для пущей показательности я еще решил залезть к нему в комп — а тот был запаролен. Но я довольно быстро нашел у него в ящике книжечку с паролями и прочими интересностями. Надо отдать должное, пароль был довольно сложный. Без книжечки я бы его не подобрал, — усмехается. — В итоге я ждал его где-то час. Он пришел и хотел вызвать охрану… — Не надо, пап. Я просто хочу поговорить. — Что?.. — Ты не узнаешь меня? Это ничего. Прошло почти тринадцать лет. — Что всё это значит? — Вот это — копия твоего жесткого диска. Я сейчас объясню, если ты готов меня выслушать. — Я слушаю. — У меня было где-то минут пять. Минут пять, пока Джессика делала кофе, я мог бы находиться здесь незамеченным и потом незамеченным уйти. Две минуты я вскрывал замок к твоему ящику. Практики давно не было. Еще минуту я искал пароли. Две минуты скачивалась твоя папка с документами. Это бы я успел за пять минут. Еще за пять минут я успел бы поставить жучков, если бы хотел. А за полчаса я скопировал весь твой жесткий диск. И, в принципе, все еще мог бы как-то исхитриться и уйти незамеченным. В целом, чтобы попасть сюда — от момента, когда я узнал твой домашний адрес — мне понадобилась неделя. Это без какой-либо подготовки, без другой известной информации, без сообщников, без специальных средств и потратив на все про все четыреста фунтов. Большая часть из которых была за аренду жилья, машины и перелет. Ну и съемные диски тоже не дешевые. — Я слышу много цифр, но я не слышу, что ты хочешь и почему бы мне не вызвать охрану и полицию. — О, охрана — это хорошо, когда она работает. Хорошо, когда утерянные при сомнительных обстоятельствах пропуски сразу же блокируются и когда важные документы не раздаются в коридорах направо и налево. Рассматривай это просто как бесплатный аудит безопасности твоей компании. И небольшую демонстрацию моей целеустремленности. Я не намеревался ничего с этим делать. Я не намеревался уходить незамеченным, как я несколько раз сказал. Я разрушу этот диск. Можешь сам его разрушить. Что я хочу, ну… Это забавно, что ты упомянул много цифр. Я хочу предложить тебе сделку. — Продолжай. — Дело в том, что очень важному для меня человеку требуется сложная нейрохирургическая операция. У меня нет и никогда в вообразимом будущем не будет средств, чтобы ее оплатить. Поэтому я хочу, чтобы ты ее оплатил. Саму операцию и реабилитацию после. Я, в свою очередь, готов возвращать тебе этот долг столько, сколько придется. С процентами. Я могу делать для тебя любую работу, которую нужно делать. Ты можешь оставлять мне немного денег в качестве оплаты, а все остальное брать в погашение моего долга. И я имею в виду — любую работу. В любых сферах законности. У меня есть много навыков. Те навыки, которых у меня нет, я быстро приобретаю. Я способен научиться всему, чему потребуется. Я умнее, чем все окружающие тебя люди, вместе взятые. Я готов делать работу любой степени сложности, и я буду делать ее лучше, чем кто угодно еще. Ты никогда не найдешь человека, который будет тебе настолько же полезным, насколько буду я. И настолько же преданным. Если нужно, я подпишу соглашение, которое отправит меня к тебе в рабство на двадцать лет. Но деньги мне нужны сейчас. — Встань с моего кресла. Господи… всегда думал, что выражение «коленки трясутся» не настолько буквальное. — Скажи мне, Владислав… если ты такой умный и способный, почему ты занимаешься какой-то низкопробной игрой в войнушку? Знает. Откуда знает? Неужто справки наводит? Зачем? — Ты думаешь, служба там, где я служил, не требует умственных способностей? Люди без них там быстро умирают. В любом случае у меня не было стимула стремиться к чему-либо еще. — Стимула, значит… Это действительно должен быть важный человек, раз ты готов отправиться ради него на двадцать лет в рабство… Ты знаешь, Владислав, я ведь не проживу еще двадцать лет. Может быть, и пять не проживу. Ты знаешь, пап, мне совершенно безразлично, сколько ты проживешь. Может быть даже не существует вещей, которые волнуют меня еще меньше. — Милая девушка — Джессика — не правда ли? Ты ведь осознавал, когда делал все это, что подписываешь ее увольнение? Не отводи взгляд, тебе не идет. Тем более, что твое первое задание на новой работе — пойти и сказать Джессике, чтобы она собирала вещи, а также сопроводить ее вниз на выход. …не вызвал. На самом деле я не знаю, почему. Вернее, не знаю, что именно заставило его согласиться на мое предложение. Позже выяснилось, что отношения с женой у него уже совсем пошли по пизде, а сын… У него был еще один сын помимо меня — ну в смысле есть до сих пор — но тот вообще не проявлял никакого интереса к бизнесу, вел себя совершенно аморфно и слушался больше мамочку. А мамочка считала, что бизнес выгоднее продать. Хах, и знаешь, что самое забавное… Она пришла ко мне — Эмма — и предложила мне дохуя денег, чтобы я съебал. Дохуя денег — это в смысле еще больше, чем я попросил у отца. Как я понял, ей почти удалось уговорить его на поглощение, но потом он вдруг передумал. И каким-то образом это совпало с моим появлением. Но я, естественно, ее послал. — Почему послал? Мог бы не работать за еду. — Да я и не работал за еду. Первые пару месяцев, может быть, когда отец ко мне присматривался. Потом он снова отправил меня в Россию. У него были сомнения в том, как здесь ведутся дела, ну и, в общем-то, они были обоснованные. Местный директор развел здесь еще какой-то сторонний полулегальный бизнес, да и вообще приворовывал. Принесенная выручка, когда мы… когда я за это взялся, довольно быстро перекрыла мой долг. — Воу, воу, ты сколько льешь? Смотри, потом в костылях запутаешься. — Нет. Огромный гигантский телик. Вот тут, во всю стену. Телик и Иксбокс. И гигантский кожаный диван вот здесь! — Ты ебанулся? Нахуй тебе кожаный диван? — Потому что могу себе позволить! А сюда еще барную стойку, с неоновой подсветкой! — Блять, иногда я забываю, кто из нас педик… — Да я педик, я, Влад, раздевайся, уже не могу держать себя в руках, только представлю эту кислотную подсветочку, сразу трахнуть тебя хочу! — Омерзительно. Налей мне, надо запить. — Ладно, всё, давай… С вызволением нас из кабалы и первой премией. — Ага. И, возможно, последней. — Чего-чего? В смысле последней? — Я же говорил тебе, я хочу учиться. Я серьезно говорил. — Нет, нет-нет-нет. Ты меня так просто моей барной стойки не лишишь! А серьезно, Влад — кто тебе мешает учиться? Сдавай это ЕГЭ или что они там сейчас сдают, поступай! — Они не принимают по ЕГЭ. Их экзамен либо олимпиада. Олимпиады для меня уже не вариант. — Ну сдавай экзамен. Видишь, уже узнал всё. В чем проблема-то? — В чем проблема? МГУ — это тебе не шаражка, где можно раз в неделю появляться и нихуя не делать. Там херачить надо. — Влад, ты со своим мозгом можешь и в МГУ херачить, и на работе херачить, и еще жонглировать в это время, стоя на ебаном уницикле! — Ну да, после чего через месяц сдохнуть. И че ты вообще развопился? Я же тебя не прошу со мной увольняться. — О, а то твой папаша не вышвырнет меня за тобой вслед. Да и не хочу я там один быть. Ладно, слушай, решать, естественно, тебе, и я ни на чем не настаиваю. Но ты просто подумай… Ты подумай, что мы сможем сделать с такими деньгами. — Что? Купить не одну, а две барные стойки, в каждую комнату? — Да забудь ты про эту ебаную стойку уже. Не буду я ее покупать. Я не про эти мелочи. Я про перспективу. Ты думаешь, твоему отцу реально был важен какой-то долг? Да это копейки для него. Он видит в тебе преемника, да я тебе это с уверенностью прямо сейчас могу сказать, это неприкрытому глазу видно! — Какому, прости… — Это наш ебаный шанс. Мы наконец-то можем попасть на другую сторону. На другую сторону всего вот этого, где больше не будет тупорылых приказов сверху. Где мы сможем взять и изменить что-то. Реально сможем повлиять на что-то. — Повлиять на что, Кис? Я понятия не имею, как и на что влиять, и ты не имеешь. Для того, чтобы влиять, одних денег недостаточно. — Блин, о чем ты понятия не имеешь? Ты как минимум всегда можешь купить голодающим людям еды. Пожертвовать деньги детдомам. — Это ничего не изменит. Ты купишь людям еды, они ее съедят и продолжат голодать. Ты пожертвуешь деньги — дай бог, они на эти деньги крышу починят, чтоб не протекала — остальное пойдет какому-нибудь жироебу в карман. Чтобы что-то изменить кардинально, тебе нужно охуительное планирование, охуительные ресурсы, охуительные связи и еще каким-то образом поддерживать эти связи, потому что — кто бы мог подумать! — людьми движет жажда наживы, а не желание помочь тебе построить идеальный мир. А еще — а еще тебе нужно охуительно долгое время, чтобы хоть какой-то результат от своих действий увидеть и не разочароваться окончательно в человечестве за это время еще. — Ой, Влад, ну это какие-то тупые отмазы. — Да что тупые отмазы?! Что я хочу заниматься тем, что мне нравится, и не хочу жертвовать этим ради того, что я даже не знаю, возможно ли сделать? — Не, я просто думал, что… Да просто когда мы раньше об этом говорили, ну, когда еще это был просто пиздеж и не было реальной возможности что-то сделать, ты как-то с большим энтузиазмом к этой теме относился. — Хм… я правильно понимаю, что ты меня только что в пиздобольстве обвинил? — Не, не. Ладно, чувак, сорри. Я не давлю на тебя. Серьезно, сорри. Если ты решишь, что не хочешь этим больше заниматься, — окей, это твое решение. Ну то есть я, типа, немного расстроюсь, может быть, поплачу в углу, но, типа, реально, это не главное. Просто ты подумай немного хотя бы, прежде чем проебывать этот шанс. — М. А что главное? — Не знаю. Ты. Я. Домик с балконом в Аргентине. Хотя двушка в Чертаново тоже неплохо. Помолчав, Эш продолжает: — На момент, когда он умер, я контролировал уже почти всю его операционную деятельность. А умер он через лет пять, кажется. Оставил мне ровным счетом всё, что у него было, вплоть до какой-то дурацкой коллекции ковров. Не думаю, что это от большой любви ко мне, скорее от нелюбви ко всем остальным. Другой его сын и жена не получили от него вообще ни пенса. Она и судиться пыталась, но… — делает паузу, засмеявшись в нос. — Не, ты знаешь, я… я не злорадствую, я понимаю, что объективно скорее отец в этой истории мудак, чем она. Она прожила с ним столько лет, несмотря и на измену, и на все остальное. И получила в итоге просто здоровый хуй в ебало. Однако как-то так вышло, что я ни секунду в своей жизни не промучился угрызениями совести из-за этого. — Это потому что ты любишь только котиков. Я всё про тебя помню. — Свесив руку с кровати, перебираю пальцами подобравшийся поближе маленький пушной клубок. Эш с легкой улыбкой косит на меня глаза, и, подождав так и не последовавшего комментария, я спрашиваю: — А что с тем другом-то стало в итоге? Он поправился? — Да. Конечно, поправился, — отвечает с отстраненно-благодушной лаконичностью. — Хороший, наверное, друг, раз ты ради него сделал все это… — А не хороших друзей у меня нет. Я подцепляю с пола тихо пискнувшего котенка и сажаю его себе на грудь, принявшись впервые за все это время его внимательно рассматривать. — Это… кажется, девочка, — выношу наконец вердикт. — Ее будут звать миссис Пуассон. Эш удивленно вздымает бровь. — У Нади Яшиной, — отвечаю на неозвученный вопрос, — ну, с которой я иногда сижу на первой парте — у нее есть этот пенал в виде кота — ты видел, наверное. — Видел, — подтверждает Эш. — Вот, его зовут мистер Пуассон. — Даже так. — Бровь вздымается еще выше. — Ну, мне кажется, она максимум мисс. — Не оскорбляй эту достойную молодую миссис! — не всерьез возмущаюсь, приподняв котенка за передние лапы. Эш вместо ответа лишь фыркает. — А сколько было лет твоему коту? — Сколько ему было лет когда? — спрашивает почти без вопросительной интонации. — Ну… я не знаю, когда он… умер. Или что с ним стало? — Он не умер, нормально с ним все. Просто живет сейчас не со мной. Я не знаю, сколько ему лет. Четыре или пять, наверное. — Почему не с тобой живет? — с любопытством задираю к Эшу голову. — А с кем? — Отдал… В добрые руки. Не прижился у меня. — Как это «не прижился»? — Ну вот так. Не приживаются у меня коты. Я опускаю голову обратно, уже смирившись с его манерой загадочно уходить от вопросов. Про отца рассказал — и то хорошо. Может, и про кота когда-нибудь расскажет… Лет через пятнадцать совместной жизни, когда начнет мне чуть-чуть доверять. — Кстати, с Новым годом, Макс, — раздается вдруг сверху над ухом, выдергивая меня из мыслей. Я дотрагиваюсь до лежащего рядом телефона: часы показывают семь минут после полуночи, дата красуется непривычными цифрами «2020». Только сейчас я обращаю внимание на уже давно раздающиеся за окном фейерверки. «Ну, и хорошо, что не в Испании», — рассуждаю, притираясь щекой к теплому плечу.
