Часть 21, о погоде в январе
31 декабря 2020 г., 01:33
Мерзкая горьковатая жидкость выстреливает куда-то в горло, заставляя сдерживать глотательные рефлексы, растекается по языку и деснам, и наконец я с облегчением сплевываю ее в металлическую миску под подбородком. В прозрачном бульоне плавают маленькие белесые комочки, которые ЛОР — миловидная блондинка лет тридцати пяти — назвала «пробками», а между ними кое-где виднеются красные прожилки.
— А вот то, что тут кровь, — киваю на миску, пока врач перезаряжает свой гигантский шприц, — это нормально?
— Такое бывает… — Вновь наклоняется ко мне, заглядывая в рот и прицеливаясь. — Мелкие сосуды… могут повреждаться…
Я закрываю глаза, отдаваясь новому всплеску неприятных ощущений в глотке. К счастью, это, кажется, последний. Лор откладывает шприц и проходится теперь по гландам смоченной в чем-то марлей.
— А чем вы помазали? — спрашиваю, когда она снимает с меня целлофановый фартук.
— Это раствор хлорофиллипта.
— А для чего это?
— У него антисептическое действие, противомикробное. Полчаса не есть и не пить, — добавляет, следуя к своему столу.
Я прохожу за ней и присаживаюсь на стул рядом. Врач уже бегло стучит пальцами по клавиатуре, оформляя заключение.
— А я слышал, что еще можно делать вакуумом — это не лучше? — задаю я новый необязательный вопрос.
Так я их теперь называю: «необязательные вопросы» и «необязательные реплики».
— Это не лучше и не хуже, просто используется в разных ситуациях, — отвечает врач, замедлив печатание. — Вакуумное промывание не всем подходит.
Ладно. Пожалуй, на сегодня можно остановиться.
— М-м. Ясно.
Принтер, пробудившись, начинает гудеть и скрежетать. Через несколько секунд в моих руках оказывается горячий листок бумаги с бледным полустертым текстом.
— Читайте, все ли понятно.
— Все понятно, — говорю, вглядываясь в короткий список назначений, и поднимаюсь. — Спасибо вам! — благодарно кивнув, направляюсь к двери.
***
— …и ее привезли и просто оставили в коридоре. Просто в коридоре на каталке она лежала полночи. И я подхожу и спрашиваю, где там врач, где там кто, и мне всё говорят — ждите. А бабушка уже вообще ничего — даже не разговаривает. И не то чтобы там очередь какая-то или что, мы там вообще единственные были. Ну пиздец, в общем. — А что сказали-то в итоге? — Гелька откидывает с лица длинные каштановые волосы, треплющиеся на ветру. Увядшие растения на клумбе за спиной шуршат уныло торчащими стеблями и сухими листьями. На широком бульваре практически безлюдно этим субботним утром, а редкие прохожие стараются побыстрее проскочить мимо или скрыться за одной из массивных черных дверей в доме сзади. — Истощение, сказали. — Я повышаю голос, перекрикивая проносящийся по дороге мотоцикл. — Не знаю. Ну, а как ее было кормить, если она уже вообще от всего отказывалась? Ну и, в общем, два дня она там лежала. В реанимации, на зондовом питании. Два дня, и потом мне позвонили и сказали, что приезжайте за вашей бабушкой. Приезжаю. Там на этаже у какой-то медсестры спрашиваю, как пройти, и она такая: «А, это ваша бабушка? Какая же она у вас капризная, — говорит, — кошмар». Капризная. Я тогда не понял вообще, как это моя бабушка — и капризная. Ну ты же знала ее, она же просто божий одуванчик была, слова никому плохого не скажет. Ну, отводит она меня в палату, там действительно лежит моя бабушка… В общем, я не знаю, что с ней там сделали за эти два дня. Она не узнает меня, она не дает к себе притронуться. Я попытался ее переодеть — она меня бьет, дерется так, что чуть ли не за жизнь борется, она орет матом, она обзывает меня такими словами, какие я даже не думал, что она знает. И я не могу просто вообще ничего сделать. Я там чуть не ревел от беспомощности. С горем пополам я забрал ее домой. На какой-то платной скорой. Думал, ну хоть, может, дома пройдет, успокоится. Нет. Ну драться и материться так в целом перестала — может, от слабости, конечно. Но всё, это стал абсолютно другой человек. То есть вообще в ней ничего от моей бабушки не осталось. Я пытаюсь ее кормить — она плюется в меня и говорит «сам ешь». У меня уже нервы сдали, я тоже орать начал. Это, конечно, было непродуктивно. Есть она лучше не стала. Потом всё. Две недели в таком состоянии и всё. — Жесть. — Гелька передает мне открытую бутылку привезенного ей из Италии «Кьянти», обернутую в бумажный пакет. — Карина мне после похорон пишет, типа, как ты там, держишься? Для нее, конечно, не понятно, что я устал. И что для всех это лучше. У нее бабушка умерла в прошлом году, она молодая еще была, лет шестьдесят с чем-то. Они очень близки были. — Хм… Это та бабушка, с которой они жили? — Я киваю. — Ага, помню ее. У нее и мама молодая очень. — Да, и мама ее тоже в депрессняке из-за бабушки. — Ладно. — Гелька зябко дергает плечами под тонким пуховиком и натягивает рукава пониже. — Жизнь продолжается. Че с квартирой будешь делать? — Да ничего пока. Чтобы продать, надо ждать полгода. — Жить там не хочешь? Ремонт сделать? — Не, — отрицательно мотаю головой. — Да мне на что трешка-то? И сосед со второго со своими песенками в час ночи меня заебал уже. Сука, — добавляю эмоционально, вспоминая, как после наполовину бессонной ночи вставал сегодня в пять утра, чтобы успеть на автобус до Москвы. — Это тот, которого тогда пытались с лавочки забрать, а с него штаны спадали? — смеется Гелька. — Ага, он самый. Улица вновь ненадолго оживает, когда на светофоре неподалеку стартует партия машин, дождавшись зеленого. — Ну че, долго еще? — поворачивается ко мне Гелька. — Я не хочу тут околеть на бордюрчике и так и не услышать Айвена сегодня. — Ой, ты все равно околеешь, когда будешь в очереди на вход в клуб стоять. Тебе еще повезло, что зимы нет в этом году. Не знаю… Я ему написал, он мне не отвечает пока, — безрезультатно открываю и закрываю мессенджер, ожидая появления галочки «прочитано». — Блин, я тебе точно нужна? Я бы уже поехала. — Не, не, нужна. Ща, я позвоню… Куда ты вообще собралась, у тебя полбутылки вина еще. Тебя в метро не пустят. — А че там, шмонают, что ли? Ну вот ты и допивай, я ж тебе привезла. Я подношу телефон к уху и слушаю долгие монотонные гудки. — Зацени, какой хлыщик, — Гелька пихает меня локтем в бок, усмехаясь. — Трахнул бы его? Ты любишь таких. Проследив за взглядом подруги, я обращаю глаза на дорогу, где чуть правее от нас, на противоположной стороне, припарковалась эм-восьмая «бэха». «Для кэжуал-поездок по Москве, с ароматом легкого превосходства над средним классом», — сказал я Эшу два дня назад, когда ее привезли, на что тот состроил мне недовольную мину. Сам владелец «бэхи», запахнув куртку непонятного асимметричного кроя и оглядев пустую дорогу в обоих направлениях, не спеша начинает приближаться. — Ну… — рассматриваю длинные ноги в черных свободных штанах, сужающихся книзу и сменяющихся высокими ботинками, — не знаю, это… интересный вопрос. Может быть. А ты? — поворачиваюсь к подруге. — Не, не в моем вкусе, — Гелька морщит верхнюю губу. — Был у меня такой — юрист, сынок богатеньких родителей. Ездил на скайлайне. Продал, купил какую-то хэтчбэшную инфинити. Знаешь, почему, сказал? Потому что она в десять раз дороже. — Ты мне такого не рассказывала, — с удивлением приподнимаю брови. — Да про них про всех не расскажешь. Ты-то мне про своего тоже всё молчишь. Хоть одну бы фотку показал. Фотку?.. Я мысленно перебираю альбомы в своем телефоне и осознаю, что у меня ведь до сих пор нет ни одной его фотографии. — Фотку… ща… — Включаю камеру и навожу на Эша. — Че делаешь? — спрашивает Гелька. На замершей картинке остаются запечатлены взлохмаченные порывом ветра волосы и непонятливо-нахмуренный взгляд в объектив. Эх, жаль, на заставку телефона такое нельзя. — Че ты делаешь? — спрашивает Эш, остановившись перед нами. — Ничего, у меня твою фотку попросили. — Это он? — показывает на него Гелька оттопыренным большим пальцем, и по выражению ее лица не получается определить: то ли она собирается рассмеяться, то ли заплакать. — И мне тоже приятно познакомиться, — отвечает с сомневающейся улыбкой Эш. — Извини, она выросла в дикой природе, — говорю я, вставая с клумбы. — Ты! — Гелька предпринимает попытку ударить меня сзади сапогом по щиколотке, но я инстинктивно отрываю ногу от земли, убрав ее с траектории, и сапог попадает прямиком в голень Эшу. — Ах, прости! — испуганно верещит Гелька, приложив ладони ко рту и мгновенно вскакивая. Эш стоит, не шелохнувшись, и лишь левая бровь медленно ползет на лоб. — Все нормально у вас? — спрашивает он с проскальзывающей в голосе заботой. — Да, да, — киваю головой. — Кхм. — Ниче се у тя скорость реакции, блин, — почему-то шепчет Гелька, притиснувшись ко мне. Да я и сам в последнее время удивляюсь. — Это Ангелина, моя одноклассница, — представляю наконец свою подругу. — Не будь обманут ее именем. — И продолжаю, обращаясь к Гельке: — Это Влад, более известный тебе как Эш. Ангелина, приосанившись, протягивает руку. — Давай, брат. Забудем раздоры. Эш, внимательно и заинтересованно глядя ей в глаза, отвечает на приветственный жест. — У тебя крепкое рукопожатие, — произносит он со спокойной улыбкой. — Пф, да у тебя тоже, — тихо бурчит Гелька, коротко встряхнув кисть. — Некоторые просто суют тебе в руку свою ладонь, потрогают и тут же вытаскивают. — Это звучит еще более мерзко, чем есть на самом деле, — с отвращением морщусь. — Ну? — Эш резко переключает на меня внимание. — Ты мне дашь что-нибудь? Поглазев на него пару секунд с бестолковым видом, я наконец вспоминаю про привезенную из дома сумку с вещами. — А. Вот. — Поднимаю сумку с клумбы. — Спасибо. — Ты миссис Пуассон с кем оставил? — спрашивает Эш, закидывая сумку на плечо. — Она больше не миссис Пуассон. — Да, с каких пор? — приподнимает брови. — С тех пор, как все начали звать ее Пусей, а мама Кари… мама моей другой одноклассницы назвала ее миссис Путассу. Эш издает смешок сквозь сжатые губы. — В общем, — продолжаю, — теперь это временно просто «кот». Я ее к другу отнес. — Блин, привози ко мне ее. — Эш недовольно сводит брови к переносице. — Ты все равно уже половину своих вещей перевез. — Кот — это не вещь. И у тебя квартира для кота не приспособлена. Тем более такого маленького. Он там потеряется. — У меня есть инфракрасные датчики везде, — пожимает плечами, — при желании можно будет его выследить. Я бессловесно открываю рот и развожу руками. — Это супер не тот ответ, который должен был заставить меня согласиться! — Максим, котам нужен простор, — продолжает Эш невозмутимо. — Ну ладно, ладно, посмотрим. Ладно, мы, наверное, уже пойдем, — бросаю ленивый взгляд на часы в телефоне. — Гелька замерзла, и нам надо успеть пробежаться по магазинам еще. — Что тебе врач сказал? — спрашивает Эш, не обращая внимания на мои слова. — А, да ничего. — Задумавшись, отмечаю, что странный дискомфорт при глотании, мучивший меня несколько дней, как будто бы уже прошел. — Мне промыли эти… миндалины. Послезавтра опять пойду. Там надо пять процедур. — Какой толк от пяти процедур? — удивляется Эш. — Тебе за раз не смогли все промыть? — Да ну я не знаю. Ладно, в общем, я приеду ближе к вечеру, как Гельку на концерт провожу. — Я буду поздно, — сурово выдает Эш в ответ. Я с сожалением поджимаю губы и киваю. Впрочем, искреннего сожаления я сейчас испытывать не могу. Попрощавшись с Эшем, я нервно подталкиваю Гельку по направлению к метро. — О-о-о, — приглушенно протягивает она, когда мы отходим. — Всего сколько вместе? А уже так складно ему врешь. — Ой, не начинай ты, — отмахиваюсь от нее. — Этот второй хоть стоит того? — Блин, я тебе сказал, что не за этим с ним встречаюсь. Гелька неодобрительно качает головой, остановившись у высокой тяжелой двери на входе в метро. — Смотри, все большие проблемы начинаются с маленькой лжи. — Всё, давай, давай, я опаздываю. — Толкая перед Гелькой дверь, я требовательно упираю руку ей в спину. — Да хорош меня пихать-то! — возмущается подруга, и мы наконец скрываемся с промозглой улицы под теплым, бьющим в лицо сквозняком подземки.***
Незаметно спрятавшийся в тихом внутреннем дворе бар в этот час почти полностью пуст. Ровно в полдень отперший дверь бармен с удивлением оглядел меня, впуская внутрь, и предложил на выбор двадцать непонятных мне названий, записанных мелом на доске над стойкой. Заметив рядом холодильник с бутылочным пивом, я с надеждой двинулся к нему, но знакомых глазу этикеток не оказалось и там. Отчаявшись, я попросил бармена рассказать мне, что есть что, однако вскоре был вынужден признать всю тщетность его усилий и удовлетвориться «чем-нибудь темным, на ваш выбор». На широкой деревянной «лежанке» в дальнем углу, куда я забрался с выданным мне бокалом пива, разбросаны псевдошкуры на любой вкус и цвет: «медвежьи», «лисьи» и еще что-то похожее по оттенку то ли на огромного зайца, то ли на выцветшего волка. По стене за моей спиной тянутся, виляя, новогодние огоньки и путаными змейками застилают подоконники на противоположной стороне. От небольшой живой елки неподалеку слегка ощутимо тянет запахом хвои. И все в этой картине было бы хорошо и уютно, если бы мои глаза не возвращались каждую секунду ко входной двери, ожидая что вот-вот она откроется и… И вот наконец она открылась. Если уж у меня не случилось сердечного приступа вчера, когда, разыскав черную визитку, я набрал его номер и позвонил, то наверняка мне не миновать этой трагической участи сейчас. Сейчас, в эти несколько секунд, пока он спускается по ступенькам от входа, пока останавливается, чтобы перекинуться парой слов с барменом, пока пересекает небольшую комнату и, кинув куртку на «лежанку» рядом с собой, садится напротив, широко раскинув локти и чуть навалившись грудью на стол. Сегодня он не слишком и «бритый»: оброс короткой пшеничной бородой и небольшим ежиком волос сверху — видимо, подготовился к зиме. Впрочем, выглядеть от этого менее устрашающим он не стал. — Я слушаю, — говорит он, не затруднив себя приветствием. Взгляд серо-голубых глаз тараном упирается мне в лицо. К моему удивлению, встретиться он вчера согласился довольно быстро, несмотря даже на то, что некоторое время недоумевал, откуда у меня его номер, неспособный припомнить, чтобы сам мне его оставлял. — Кхм, — прочищаю горло. — Привет. — Он молчит. — Ну, я, в общем, съездил на квартиру. Ну, на ту старую квартиру Влада. Каменная глыба чужого лица все еще не двигается, и, засуетившись, я лезу в рюкзак и достаю оттуда синий советский ежедневник семьдесят девятого года в резиновой обложке. Впрочем, судя по тому, что я мельком в нем разглядел, использовался он не совсем по назначению, да и вообще значительно пережил свое время. — Это вроде как твое, решил отдать. — Осторожно двигаю к бритому толстую исписанную книжку с объемистыми от чернил страницами. Бритый приподнимается со стола и лениво пролистывает ежедневник, где перечерканные строки стихов перемежаются с небрежными рисунками и абзацами сплошного текста. — С чего ты взял, что это мое? — Захлопывает книжку. — Ну, там подписано на развороте, — отвечаю, опустив глаза. — И почерк не Влада. Бритый вновь приоткрывает ежедневник, взглянув на выведенное стилизованными объемными буквами «Revolver Ocelot» снизу на форзаце, и, усмехнувшись вдруг, кивает, поджав нижнюю губу. Из другой комнаты появляется бармен с большим стаканом светлого пива и ставит его на наш стол. — Спасибо, — коротко говорит бритый куда-то в пространство, и я вновь удивляюсь: оказывается, и вежливым бывает. Он делает несколько больших глотков и громко выдыхает, а затем отставляет кружку в сторону и собирает руки в замок. — Откуда этот ник знаешь? — снова врезается в меня своим взглядом. — Видел на подписи к фотке, — выдаю вдруг вместо подготовленного уже объяснения про странную кошачью тематику и разговор с Эшем — не решившись почему-то сейчас, сидя перед ним, упоминать никаких «кис». Выдаю и понимаю, что спалился, черт возьми. — Ого, у него все еще стоит эта фотка? — с непонятной ехидной интонацией спрашивает бритый после паузы. — Ну… как… Ну не то чтобы стоит. Лежит. Где-то… — Что? — Бритый любопытно прищуривается, почуяв запах крови и вцепившись зубами в мою неуверенность. — Ну, она немного пострадала… — В смысле? — Ну, в смысле, она порвалась… — отвечаю, ощутив на едва только сомкнувшихся губах мерзкий вкус предательства и острое желание уебать себя по башке. Господи, зачем? Ну зачем я продолжаю? На что я рассчитываю? Что если я выдам ему какую-то информацию, то он мне тоже выдаст? Предатель. Предателям ничего не выдают. — Да, Владик — знатная истеричка, — неожиданно засмеявшись, говорит бритый. — Истеричка? — Что-то в груди будто подцепили на крюк. Чувствую, как тихо затлели внутри разозленные эмоции. — Не, не думаю, что это так. — Конечно же, ты не думаешь. — Бритый продолжает нагло улыбаться. — Конечно же, тебе он не станет этого демонстрировать. Боже, зачем я вообще пришел сюда? Явно не чтобы слушать новую порцию этой белиберды. — А тебе демонстрировал? — вырывается вдруг у меня. — Поэтому вы больше не общаетесь? Бритый, смерив меня долгим взглядом, тихо и язвительно проговаривает: — О, это меньшее из его зол. — Какое большее из его зол? — не отступаю. Однако мой визави, равнодушно моргнув, переводит тему, словно я ничего и не спрашивал: — Так зачем ты хотел со мной встретиться? Усмирив все же эмоции, я непонимающе показываю на ежедневник. — Это? — переспрашивает насмешливо. — Это не причина, это предлог. — И какая тогда, ты думаешь, причина? Ты всё ждешь, что «что-то пойдет не так»? — Я ничего не жду, — вновь суровеет. — Ты пришел ко мне, а не я к тебе. Да вот только и это неправда. Ты тоже пришел ко мне. Пришел ко мне по первому моему зову, не потребовав никаких объяснений, не задав даже вопроса «зачем?». Впрочем, ладно. Моя цель не в том, чтобы с тобой препираться. Сознательно расслабив сведенное в напряжении тело, я предпринимаю попытку остудить свою голову, выкинув все предубеждения, и перестать видеть в человеке перед собой врага. «Ненасильственное общение», — повторяю я про себя название книги Розенберга, о существовании которой недавно узнал. — «Попробуем ненасильственное общение». Книгу я читать, впрочем, не стал: удовлетворился четырьмя пунктами какой-то в одно ухо услышанной методики. Итак, раз: поступки человека, которые повлияли на мое состояние… — Ты… Тогда у Лизы на дне рождения ты сказал, что… что мне лучше держаться от него подальше и прочее. — Произносить слова дается сложнее, чем я думал, и я опускаю глаза, блуждая теперь взглядом по столу. Два: эмоции, которые я испытал в связи с этими поступками… — И это вызвало у меня непонимание и… беспокойство. — Три: мои нарушенные из-за этого потребности. — Понимаешь, у нас с ним все хорошо, и я его люблю, но… — Я останавливаюсь, подбирая нужные слова. — Но он тебя нет? — раздается вдруг саркастичный голос. — Что? — спотыкаюсь в своих мыслях. — Нет, я не это хотел сказать. Я хотел сказать, что мне не дают покоя твои слова. — Четыре: сформулировать просьбу. — Я бы хотел, чтобы ты объяснил, почему ты сказал так. В чужом лице больше не проглядывает злых усмешек и хищного прищура. Дружелюбием все еще отнюдь не пахнет, но постоянно источаемая им угроза вдруг перестала так отчетливо мной ощущаться. Хотя, может, дело было вовсе и не в нем? — Может быть, я не прав. — Бритый безразлично пожимает плечами. — Если все хорошо, то просто забудь, что я сказал. А еще лучше — спроси у него самого, почему я говорю так. — Я не хочу затрагивать с ним эту тему, потому что… я не знаю, как он отреагирует. Серо-голубые глаза моргают, оторвавшись на несколько секунд от моего лица. — Как давно ты с ним? — раздается неожиданный вопрос. — Три месяца. — М-м, — без выражения протягивает бритый. — И как познакомились? — Он преподает у меня. — И что, подкатил к тебе? — Он ко мне? — удивленно смеюсь. — Нет, конечно. Наоборот. Бритый хмыкает, покачав головой, и после паузы непонятно к чему произносит: — Жизнь полна сюрпризов… Что ж, не хочешь выполнять мою просьбу — ладно. Почувствовав, однако, хоть незначительное, но потепление окружающей обстановки, я задаю теперь другой, уже целую минуту настырно грызущий сознание вопрос: — Почему ты сказал, что он меня нет? Когда я сказал, что люблю его. — Последние слова пытаюсь неразличимо скомкать. Бритый удивленно поднимает бровь. — Этот человек не умеет любить. Он никого не любил за всю свою жизнь. Ну, кроме, может быть, меня. Он не любит, он помешивается. Но, к сожалению, он помешан не на тебе. Или, скорее, к счастью. — Э-э-э… — Мне хочется то ли громко засмеяться, то ли открыть глаза и проснуться от бредового сна. — Я не понимаю, что ты хочешь сказать. Что ты хочешь сказать? Что он на самом деле влюблен в тебя, а я так просто, развлечение? Это какая-то чушь. — Я хочу сказать, что он использует людей, чтобы получать эмоции, — отвечает бритый. — Ох, что? Каждый человек использует людей, чтобы получать эмоции. — Нет, — качает головой. — Не так, как он. Его не волнует, если он делает тебе больно. Даже наоборот — чем сильнее ты страдаешь, тем больше ему это доставляет удовольствие. — Да ты о чем вообще? — начинаю я искренне недоумевать. — В нем нет этого. Ты говоришь о совершенно другом человеке. Я не вижу этого в нем. — Верю, — усмехается бритый, и отчего-то мне кажется, что сочувственно. — Только, скорее всего, ты просто предпочитаешь не видеть. — Да ты серьезно? Ты считаешь, я какая-то бессознательная жертва его психологического абьюза? Я не идиот. — А они никогда не идиоты, — произносит невозмутимо. — Господи, у меня нет бессознательного, — распаляюсь. — Я анализирую, блин, всё. Я анализирую по двадцать раз любую мелочь. Если я только вижу какие-то намеки на то, что с человеком что-то не в порядке, я обхожу его за десять километров. Если мне покажется странным, как человек бровью повел, я обхожу его за десять километров. Я такой параноик, какие тебе в жизни не встречались. И я, не, вижу, этого, в нем. — Что ты мне хочешь доказать? — спрашивает бритый, даже не изменившись в лице. — Я же сказал, если тебя все устраивает, забудь мои слова. Я знаю, что я лукавлю. Знаю, что не все в порядке. Знаю, что у Эша полно странностей. Да он действительно как будто превращается в другого человека, стоит тебе, Кисонька, попасть в его поле зрения. Но я никогда не поверю, что он может сделать мне что-то. Нет, не так. Не поверю, что он захочет сделать мне что-то. — А это уже давно не мое, это принадлежит ему, — бритый вдруг двигает ко мне синий ежедневник. — Можешь отдать ему обратно. Или выкинуть. Я опускаю глаза к толстой исписанной книжке. Что-то в прозвучавшем голосе было странно. Что-то было так грустно, что всё мое раздражение как ветром выдуло. — Почему не твое? — Потому что есть вещи более личные, чем зубная щетка, — негромко отвечает бритый и, дернув верхней губой, переводит взгляд в окно, за которым редкими мелкими хлопьями летит и сразу тает, опускаясь, снег. Не решившись уточнять значение сказанной фразы, я молча дотягиваю из бокала позабытое мной пиво. — А… ты был когда-нибудь в Израиле? — задаю невесть откуда пришедший в голову вопрос. Бритый лениво возвращает ко мне взгляд. — В Израиле? Ну допустим. А что? — Не, ничего. Съездить хотел. Красиво там? Поджав нижнюю губу, он принимает теперь вид, как будто его что-то одновременно позабавило и удивило. — Красиво, — отвечает с застывшей полуулыбкой. — Съезди. Тоже вспомнив про свою кружку, он залпом допивает ее и встает. Когда мы выходим на улицу, никаких признаков прошедшего снега уже не видать — по небольшому заасфальтированному двору лишь растекаются слякотные лужицы. Вернее, выходим не «мы», а «Киса» выходит — не застегнув куртки — и останавливается, чтобы закурить сигарету, а я за ним. — Ну и что, он был рад? — неожиданно звучит обращенный ко мне вопрос. — Получить свои фотографии. — Да, вполне, — отвечаю после паузы. Киса издает короткий непроизвольный смешок, словно я только что рассказал ему забавную шутку, и, не попрощавшись, уходит в направлении арки, ведущей из двора. А я, несмотря на его усмешку, вдруг осознаю, зачем он приходил. Нет, не потому что ждет чего-то, не потому что надеется, что будет прав. Он просто хочет знать о нем. Он скучает. Я достаю из рюкзака так и оставшийся у меня ежедневник и с сомнением смотрю на обложку, где вдавленными цифрами выбито «1979». Почему «принадлежит ему»? Здесь какие-то любовные признания? Посвященные Эшу стихи? Что? Любопытство, смешанное с ревностью, настойчиво зудит внутри, расползаясь по нервам и подчиняя себе мои действия. Я открываю ежедневник на середине, но, не успев еще вчитаться в мелкие косые буквы, вновь захлопываю. Нет. Убрав книжку в рюкзак и поежившись от продувающего ветра, я набираю сообщение Эшу: «Уже освободился. Ты будешь совсем поздно? :(» — и направляюсь к шумящей машинами улице, пытаясь проложить в голове обратный путь до метро.***
Поздно… Хм… Когда ты так ставишь вопрос, то хочется совсем и не поздно. Хочется вот прямо сейчас… «Да, поздно. Скучаю по тебе». Извини, малыш, мне нужно время сегодня. Мне нужно… оставить это всё… Иначе я не смогу. — Да, Елена Андревна, простите, прослушал. Что? — Ты сегодня такой задумчивый, Владик. Случилось что-то? Давай. Говори. Скажи наконец ей правду. Ты ведь за этим сюда пришел? Делай, что собирался. — Да просто я… Зачем? Ради чего? Чтобы ей было кого ненавидеть? А? Кому нужна эта правда — мне, чтобы чувствовать себя на грамм меньшим дерьмом? Кому? Ей она точно не нужна. — Да просто работа в голове. Ну ты просто трус. — Ты Катеньку-то поздравил? — Да, я… То есть нет, я заеду к ней сегодня. Ты просто ебаный трус и всё. Ничего больше. Ничем большим никогда и не был. — Холодно там на улице? — Да нет. Весь январь что-то непонятное. — Хоть солнышка бы в комнату немного, всё небо это серое… — Небо… да… Ну хорошо, вам уже надо отдыхать, наверное. — Танюшка обещала приехать скоро, не дождешься? — А, нет, зачем. Думаю, вы и без меня найдете, что обсудить. — Что ж, не забывай… Заезжай. — Конечно, Елена Андревна, я вас никогда не забываю. Хорошего дня вам. — Спасибо, Владик, и тебе. Как ты жалок. Ну боишься ей сказать — так и признайся. К чему эти сказки про заботу о ближнем? Тебя никто никогда не заботил, кроме самого себя. Ох, всё, прекрати брюзжать. Мне надоело. Завались. Тебя никто не спрашивает, и никого не ебет, что ты думаешь. Ты вообще… Черт. Тебя еще вовремя принесло. Ну, что застыла в дверях? Проходи, куда шла. Или кинуться на меня приготовилась? — А, Влад… Слушай, давно спросить хочу. Ты вот всё приходишь сюда… Вот это всё место оплачиваешь… Ты так свою совесть очистить пытаешься? — Совесть?.. Откуда у меня совесть, Тань, о чем ты? — О, не прибедняйся. Я думаю, у тебя есть совесть. И я надеюсь, что она мучает тебя по полной. — Надеяться не бывает лишним. Проходить будешь или что? Отмирай давай. Вот, молодец. Не очистит это мою совесть, Тань. Ничто ее никогда не очистит, можешь быть спокойна.***
Есть мороженое ночью на холоде… Всегда казалось мне такой глупой привычкой. Что ж, твое любимое, манговое. Да, в этом году действительно слабая зима. В прошлом году, ты знаешь, в прошлом году было значительно холоднее. В прошлом году, помню, у меня щеки замерзали от слез. Неприятно было. И снег тут лежал нормальный, а не этот накиданный порошок. Какое вообще удовольствие здесь кататься? Забавно. До сих пор по привычке высчитываю окна вашей кафедры… Так странно смотреть на это здание теперь. Сначала так хочется взглянуть, а потом так хочется отвернуться и уйти как можно дальше. Сколько это было? Десять лет… Десять лет — как будто второй дом. И теперь все воспоминания — ничего, кроме проклятой тяжести за грудиной. Второй дом, первый дом, ты и Никита… Всё, что было, — теперь в какой-то мерзкой грязи, в каком-то гнилом болоте. Да, я знаю, что создал это болото своими руками. Я знаю. Хуже того — я хочу из него вырваться. Прости меня. Прости, я… Я знаю, что нельзя отменить прошлое. Но я пришел, чтобы… Прости меня, но я счастлив в своем настоящем. Я знаю, что мне не положено. Я знаю, что я не должен. Я знаю, что это неправильно, нечестно, несправедливо. Знаю, что меньше всех этого заслуживаю. Но я счастлив и ничего не могу с собой поделать. Я лучше… Ты этого не знаешь, но я пытаюсь быть лучше. Прости, что так поздно. Прости, что не для тебя. Ты этого не знаешь, но я ведь не врал тебе. И когда говорил, что мне не нужны другие, — не врал. И когда целовался с Викой — не врал. И даже сейчас, когда никто на всем свете меня не слышит, я не хочу тебе врать. Прости, что я не любил тебя. С днем рождения.***
— И я, как последний мудак, вместо того, чтобы ждать другого лифта, попросил их подвинуться. И они подвинулись! — Я с энтузиазмом приподнимаюсь и нависаю над лежащим рядом Эшем. — Это же охуительно! — У тебя все-таки странное представление о мудаках, — усмехается Эш в ответ, потерев переносицу. — Блин… — Я снова ложусь на подушку, скользнув взглядом за окно. Не задернутая до конца штора открывает вид на белесое ночное небо. — Это так удобно, черт возьми… Эш поворачивается на бок, лицом ко мне, и медленно проводит рукой по моей кофте, обняв меня поперек груди. — Ты уже закончил со своими делами? — интересуется он. — М? — переспрашиваю, слегка повернув к нему голову, но затем понимаю, что речь о бабушке. — А, ну, да… Ну там теперь к нотариусу надо, но это не срочно. Эш двигается чуть ближе, прикоснувшись носом к моей скуле, и я слышу тихое и неожиданное: — Извини, что не был с тобой. — Да не, — неловко усмехаюсь, — там все равно куча родственников со всех городов приехала. Чувствую, как он моргает, задевая ресницами кожу у моего виска. — Хочешь чем-нибудь заняться? — спрашивает чуть погодя. — Сексом? — Ну, — смешок мне в щеку, — например, но не только. Я имел в виду какую-нибудь более… духовную практику. — Какую? — спрашиваю заинтригованно. — Ну, посмотреть «Мистера Пиклза», например. — О-о, ну может нам тогда для еще большей духовности мусора по комнате раскидать или хотя бы заплевать пол? — Ну Макс, — перестает заискивать и продолжает серьезным голосом: — Там новый сезон вышел. Всего две серии. — О боже, ну давай, давай посмотрим твоего любимого «Мистера Пиклза». Эш тут же бодро садится, но я, еще секунду подумав, хватаю его за запястье. — Хм, или нет, погоди… Ты, кстати, знаешь, что у меня в этом семестре все экзамены автоматом? Кроме… — Кроме чего? — поворачивается ко мне, растянув губы в ожидающей улыбке. — Кроме квантовой теории поля… — Нет, не знал, — отвечает невозмутимо. — Теперь знаю. Клево, ты молодец. — Ну вот… Мне надо готовиться… Я не смогу посмотреть «Мистера Пиклза»… — М-м, вот как, значит… Ну если ты будешь так активно готовиться, то мне ничего не останется, кроме как очень тщательно проверять на экзамене твои знания. — Я думал, по-другому и не бывает… Эш долго смотрит на меня задумчивым взглядом, словно внимательно изучая что-то в моем лице. Впрочем, я и сам сейчас не могу оторваться от его бессовестно красивых черт. В такие моменты я не хочу ни касаться его, ни целовать, ни даже приближаться — в голове лишь скандирует безответный вопрос: «Как он может быть моим?» Нет — как он может вообще быть? — Хорошо, — говорит он неожиданно. — У меня сегодня миролюбивое настроение. Я накину тебе полбалла. — Полбалла — это как вообще? — удивленно усмехаюсь, отогнав наваждение. — Ну, если ты ответишь на три с плюсом, я поставлю тебе четыре. — Тогда, может быть, полтора балла? — Я прикасаюсь к его согнутой коленке и веду дальше по бедру. — На случай, если я отвечу на три с минусом… — Нет, — Эш слегка прищуривается, продолжая улыбаться, — не настолько миролюбивое. Он плавно перехватывает мою руку и тянет меня за локоть к себе. Обхватив за спину, прикладывает губы к моей шее, под ухом, и медленно спускается ниже, оставляя чуть влажный, приятно холодящий след. Нежно и невесомо проходится по ключицам и, задержавшись у ямочки между ними, поднимается обратно к подбородку. Широкой ладонью поддерживая меня сзади, он чуть налегает теперь, и, поддавшись его движению, я опускаюсь обратно на постель. Он проводит взглядом по моей щеке, пригладив ее пальцами, и склоняется ниже, дотронувшись кончиком носа. Эш часто бывает неторопливым поначалу — иногда даже отстраненным, выжидающе-созерцающим. Но сейчас это совсем не то. Сейчас он как будто растягивает каждую секунду, как будто бережет, перекатывая вкус на языке, каждое мгновение, а обвивающие меня руки не страстно сжимают — а, словно что-то ценное, мягко окутывают аккуратным объятием. — Ты действительно миролюбивый сегодня… — шепчу я тихо. — Мне хочется сегодня так, — отвечает, пробираясь пальцами в мои волосы. — Ты хотел бы жестче? — Не обязательно… Нет. Расслабленные губы ненавязчиво подцепляют и захватывают мои, проникают глубже — и я жадно слизываю чужой вкус. Теплый и мокрый язык касается меня во рту, возбуждая все мои рецепторы и заставляя меня все крепче вжимать пальцы в приятно давящее на меня сверху тело. — Я говорил тебе, что удивлен тем, как хорошо ты целуешься? — спрашиваю я Эша, когда его губы так же мягко и медленно отрываются от меня. — Удивлен? — Ну не знаю, красивые парни обычно херово целуются. Потому что им не надо заморачиваться, их и так все хотят. — Ты переоцениваешь значение внешности. — Эш легонько перебирает лохматые, должно быть, завитки прядей, упавших мне на лоб. — А, ты имеешь в виду, что на самом деле у тебя не миллион поклонников, как я думал, а только десять тысяч? Он невысоко приподнимает бровь, останавливая на мгновение игру с моими волосами. — Макс, я не понимаю, ты завидуешь? — Нет. Не знаю. Я, наверное, до сих пор не понимаю, почему ты со мной, и все время боюсь, что ты встретишь кого получше и выкинешь меня на мороз. Когда я заканчиваю говорить, ироничное выражение сходит с идеально вычерченного лица. Придавливающий меня к постели вес пропадает — Эш съезжает вбок и, оперевшись на локоть, устремляет мне в лицо чуть поблескивающий в полутьме взгляд карих глаз. — Ты все еще мне не доверяешь? — А я могу? — бездумно срывается с языка. — В смысле? — Брови Эша нахмуренно сходятся к переносице. — О чем ты? — Ну — в смысле — это нормально для людей — встречаться, расставаться, находить новых партнеров. Никто не обещал никому ничего другого. — Ты хочешь, чтобы я тебе пообещал что-то? — часто и непонятливо моргает. — Нет, нет. Конечно, нет. Люди не могут такого обещать. А если обещают — это либо глупо, либо… Да в любом случае глупо. Да, это действительно так. Действительно глупо. Разве ты не согласен? Он совершенно прав, это факт. Тихо, тихо. Дышать. Он не виноват. Это ведь не он придумал этот факт. Что он, в самом деле, сказал? Ты действительно не обещал ничего. Ты никогда не обещал ему ничего. Что за глупости? Ты не можешь обещать. Он прав. Тебе не в чем упрекать его. Дыши. Вы просто временные партнеры. Это просто отношения, которые вас обоих сейчас устраивают. Ничего больше. Никаких обязательств. Не может существовать никаких обязательств. Тихо, тихо, тихо. Вдох. Вы-ыдох… Температура в комнате будто падает на несколько градусов. Эш больше не встречается со мной глазами, но я всем телом чувствую исходящий от него холод. Он отнимает лежавшую на мне прежде руку и, резким нечетким движением потерев лицо, оставляет ее у виска, словно пытаясь унять головную боль. — Эш… — говорю тихо, настороженно коснувшись его предплечья. — Все нормально? Извини, я, наверное, не то что-то говорю… Его сосредоточенный взгляд под сведенными бровями перемещается из одной точки в другую, ненадолго замирая тут и там. Он убирает руку от лица, однако ко мне ее больше не возвращает. Губы приоткрываются, как будто желая что-то произнести, но молчат. Бессознательно, в диссонанс с зарождающимся внутри страхом, я все крепче сжимаю его предплечье. Неожиданный тихий шепот пронизывает меня насквозь: — Я не хочу, чтобы это было так. Теперь я замечаю звук его дыхания — ставшего как будто чуть быстрее, чуть беспорядочнее. Опущенные вниз глаза скрываются под темными ресницами, а лоб слегка разглаживается. — Чтобы было как?.. — спрашиваю осторожно. — Я не хочу всего этого рационального бреда. Типа… «давай мы не будем доверять друг другу, потому что мы умные и понимаем, что человек не может ничего гарантировать, что человек может ошибаться» и вот это всё, — шепчет, помотав головой. — Я не хочу этого с тобой. Ладони и кончики пальцев резко начинает колоть, как только до меня доходит смысл произнесенных слов. — Я… не настаиваю на… рациональном бреде. Я ведь просто действительно не знаю… Не знаю, что именно ты чувствуешь. Не знаю, как ты на самом деле относишься ко мне. — Не знаешь чего? — Ничего. — Я разжимаю сковавшую предплечье Эша руку и чуть поглаживаю его теперь. — Все в порядке. Я не хочу вытягивать это из тебя, напрашиваться. Если я могу доверять тебе, я буду доверять. А все остальное… — Макс, что тебя беспокоит? — Уже ничего. Я просто… Я тоже не хочу этого с тобой. — Тогда чт… — начинает говорить Эш, но я надрывно впиваюсь в его губы поцелуем, взяв его за затылок и приподняв к нему лицо. Эш отвечает поначалу нехотя — словно недовольный тем, что его так бесцеремонно прервали, но по мере того, как моя рука проникает все дальше под резинку его штанов, сопротивление в его движениях ослабевает, и вскоре он уже властно стискивает и закидывает на себя мое бедро.
