четверг.

Когда Тэхён умирает, мир не разлетается на части. Орбиты не взрываются к чертям, планета продолжает свой круг — всё остаётся на своих местах. Чонгук ходит по «их местам» и видит все те же закоулки-улицы, крыши, любимые автоматы в игротеках. Фонари первых горчицей расслаивают свой свет на одной из скамеек, куда садится Чонгук (время подумать и забрести в уголки своего сознания), рассеянный и беспомощный. Всем нам, по каким-либо причинам, известна аксиома, призывающая хорошо обдумать свои мысли перед тем, как говорить их или воплощать в поступки. В жизни мы часто сталкиваемся с дефицитом времени на эти думы, и если есть те, кто просто говорит, опуская формальности, то есть и такие, кто предпочитает молчать. Молчать — это не всегда верный выход, как вы могли понять на своём или чужом опыте. Однажды Тэхён (с набитым лапшой ртом) изрёк очевидно самую глупую вещь: — Лучше оскорбить человека вслух, чем делать это мысленно. Чонгук тогда наблюдал за капелькой пота, стекающей с виска друга. У Тэхёна они были побриты в тот год и его волосы, еще не тронутые краской, отдавали тёмным каштановым из-за тёплого освещения в местной столовой. Кажется, это был Чонгука последний класс средней школы, потому что после Тэхён выпустился, и они не сбегали с уроков вместе, чтобы где-нибудь пообедать. Что ж, это, действительно, было давно. — Я не оскорбляю тебя мысленно, если ты об этом, — до Чонгука дошла причина, по которой были сказаны эти слова. Он засмущался и принялся распаковывать палочки для еды. Тэхён уплетал в обе щеки свою порцию, когда же еда младшего остывала в ожидании. — Ты пялишься, — процедил он, выдохнув после тёплый воздух и откинувшись на спинку кресла. – Я смешно жую? Выступившая испарина на его лбу предупреждала о красном перце и остроте специй в блюде. По пятницам в лапшичной всегда были скидки на сёю-рамен с курицей, владелец всегда добавлял в него жгучий перец, как ингредиент фирмы и заправлял шрирача. Тэхён любил горячий и острый рамен. — Нет, ты выглядишь мило, хён. Чонгук любил его тоже. Позже они возвращались к этому. Мальчишеские дискуссии о правоте и важности быть сказанным сопровождали их совместные ночи за джойстиком, прогулки до школы, не очень длинные диалоги в какао. Возможно, Чонгук будет не очень справедлив, но с Тэхёном ему не нравилось спорить. Часто их споры перерастали в ссоры, и это одна из причин, почему они мало общались. С хёнами было легче, замечает он сейчас. Намджун и Джин не защищали свои позиции так яростно, они прислушивались к нему и допускали вероятность тех или иных возможностей. Тэхён же оборонялся. Чонгук любил споры, в этом был некий спортивный азарт и, зная его досконально, каждый мог вынести вердиктом синдром победителя. Но когда основной акцент ставился на этом в качестве аргумента, Чонгук чувствовал бессмысленность всей ситуации. Тэхён обвинял его в желании быть правым любыми способами, и если Чонгук мог с чем-то согласиться, то старший был абсолютно категоричен. Возможно, вы скажете, что это звучит по-детски, но что же тогда делают взрослые, когда ни понимание, ни попытки сторон выслушать и услышать не помогают решить проблему? — Они расходятся, — заплакал Чонгук. – Всё, что они делали – это ругались и устраивали войны. И зачем, спрашивалось, всё это. Кому оно было нужно — игра в семью, вечные скандалы, если они с самого начала хотели разойтись. Крыша, на которую они забирались, прямиком из фильмов про апокалипсис, казалась случайно позабытой всем человечеством, будучи сродни заброшенному строению. Тэхён впервые привёл его сюда, когда у Чонгука случился нервный срыв, после того как он вперемешку с острым чувством справедливости и желанием защитить друга, подрался в мясо со шпаной из другой школы, назвавшей мать Кима шлюхой, а её сына оборванцем. В тот день костяшки обеих рук нестерпимо ныли, тело Чонгука ощущалось таким слабым или не ощущалось вовсе, и он мог позволить себе после всего произошедшего уткнуться головой в плечо хёна, безудержно плача. Тэхён казался уютным и тёплым, от него пахло граффити из-за стены, о которую его пару раз ударяли и потом из-за безудержного бега и скачков по лестнице наверх. Чонгук помнит, каким неравномерным было их дыхание в тот вечер, как отчетливо чувствовался бешеный ритм их колотящихся сердец через хлопковые рубашки. Они стояли так близко, их грудные клетки соприкасались, и то, как он дышал носом, чтобы успокоить своё дыхание, Чонгук помнит тоже. В такие моменты хён казался домом, к которому можно было возвращаться. Чонгук размазывал о его одежду кровь, слёзы, и что тогда, что сейчас, Тэхён всегда гостеприимно обнимал его. На них смотрело небо, на них смотрело полгорода, и его поочередно загорающиеся огоньки, которых они пересчитывали вместо звёзд, толкали к откровениям. Кажется, это было лето – душное и липкое, оседающее песчинками в воздухе на разгоряченную кожу и впадинки меж ключиц. Тэхён отгонял от себя пятничный, июльский ветер, как противную муху взмахом ладони. Чонгук хныкал рядом, весь сжавшийся и застывший – на полноценные рыдания не хватало ни сил, ни гордости. И они сидели так, бок о бок, каждый молча о своём. — Мы не должны судить своих родителей, Чонгук, как бы нам не было плохо и больно. Каждый человек совершает ошибки, и есть вещи, которые случаются и не зависят от нас. Тэхён говорил об истине, но он не хотел разбираться в этом. Никто не хотел разбираться в истине. Это звучало как риторика о яйце и курице, и незачем было усложнять задачу, разбирая, кто кого снёс первым, оправдываясь якобы важностью вопроса. Поэтому Чонгук привык молчать, но когда он имел редкую надобность говорить, он хотел бы, чтобы его слушали и поддерживали, а не отмахивались от него, как от не доросшего подростка, считая его опыт бесценным. Обесценивая его искренность и доверие. Возможно, в выстраивании эмоциональной стены в такой момент не совсем есть мудрость, но согласитесь, когда вы чувствуете себя беспомощным, вы не хотите чувствовать себя беззащитным. Чонгук не девочка, которая хочет быть в безопасности за чужой спиной, и не глупый мальчик, который хочет всегда быть правым. Да, Чонгук подросток, но и Тэхён, и даже его родители имели возможность познать, что это за редкостно-неприятное явление, так что они могли бы быть более здравомыслящими людьми в подобной ситуации вместо того, чтобы выставлять себя таковыми, потому что это крайне удобная позиция. Хорошо, хорошо, Чонгук действительно молод, слишком юн для таких махинаций, но он недостаточно глуп для того, чтобы высказать все это. Так что, нет, Тэхён, лучше не стоит оскорблять человека вслух. Иначе ты можешь задеть его чувства. Это произошло так неоднозначно – их расставание. Они дружили полжизни, всегда рядом, всегда где-то на периферии этого мира, но вместе, и так близко мысли Чонгука не сходились ещё ни с кем, но чтобы оно всё умещалось в скупой жест – похлопывание по плечу и скомканное прощание, нет, он не представлял этого, господа. Скажете, что это было по-мужски? Тэхён не выглядел мужественным, когда не спеша расхаживал в грязной одежде (Чонгука мать скептично взглянула на него и велела закончить побыстрее, захлопывая дверь багажника, и садясь в машину). О, быстрее было некуда. Чонгук чувствовал неприятный запах, когда ладонь Тэхёна опустилась ему на плечо, чтобы через три секунды упасть с неё обратно. Зрачки старшего были расфокусированы, и складывалось ощущение, будто он смотрел куда-то вдаль. Чонгук потянулся за объятием, но тело Тэхёна медленно-медленно развернулось и зашагало прочь. Если уйти, не сказав ни слова, оставить с комом в горле и недопониманием, висящим в воздухе, и есть мужественность, то стоит пересмотреть толкование слов в словарях. Чонгук простоял неловким изваянием, залитым на асфальте из горячего воздуха и солнечного света, провожая спину лучшего друга, заглатывая слова, прикусывая губы. Не понимая. Пока сигнал маминого авто не заставил его очнуться, отряхнуться от неприятного момента и упасть на заднее сиденье хёндая, чтобы долго и упорно сосредоточить свои мысли на дороге и предстоящем переезде. Чонгук унёс свою обиду в тот день (пятница жгла календарь с августом), запихав её в машину, и забрав с собой далеко-далеко от Тэхёна. Эта липкость неприятных моментов в их отношениях стекала с подушечек пальцев и мешала нормальным рукопожатиям с ним, много позже, когда они уже выросли из своей дружбы и перевоплотились в совершенно иные, незнакомые личности. Они так сильно переменились за какое-то время, что встретились уже не они, а другие Тэхён и Чонгук. Как осторожное столкновение в автобусе и калейдоскоп совместных воспоминаний из прошлой жизни в чужих глазах. — Тэхён? — сорвалось неуверенное с губ прошлого Чонгука. Он стоял на пороге и не мог понять, хочет ли впустить старого знакомого в свою новую жизнь. — Хён, — поправили строго губы бывшего лучшего друга, прежде чем так счастливо расползтись в родную улыбку. Он накинулся на него всем телом и принялся тереться подобно подошве об асфальт. — Чонгук-ки, ты так сильно вырос! Я так скучал. Глаза начинает щипать стоит вспомнить подобные минуты. Чонгук протирает те с остервенением. Он вновь чувствует себя беспомощным ребёнком, не справляющимся со своими эмоциями. Пожалуйста, пожалуйста, не обижайте своих близких и тех, кто был когда-то для вас родным и незаменимым. Собственный голос в тот вечер растекается в тишине настоящего рябью: — Не могу сказать тоже самое, — Чонгук оборачивается через плечо, чтобы продолжить радостно: — Ребят, что у нас там из закусок? — он ненавязчиво сбрасывают с себя руки Тэхёна, отталкивая; поворачивается к нему спиной и шагает вглубь квартиры. Оставленный позади на пороге Тэхён не чувствует себя Чонгуком в день его отъезда, но что-то в выражении его лица, может в плескающихся океаном глазах – непонятно, неумолимо меняется. Это замечает Чимин. Чимин хороший и классный, ровесник Тэхёна и хён из компашки Хосока. Последний берёт на себя обязанность познакомить первых двоих. Они быстро сближаются, находят общий язык, громко смеются. Чонгуку кажется, что над ним. Чонгуку зачем-то сильно не хочется Тэхёна сюда обратно — тот неправильный, лишний. Чонгук только успокоился и навёл порядок в своей голове. А в гостиной его дома на горчичном диване (пятно настоящей горчицы почти незаметно из-за схожего цвета мебели) восседает Ким Тэхён, весёлый и радостный, окружённый его друзьями. Обида в Чонгуке такая громкая, что стоит открыть рот, как она польётся и затопит всё вокруг, но оскорблять человека вслух до сих пор означает проиграть себе. Поэтому Тэхёна звонки после игнорируются. Зато появляется папка из неотправленных ему сообщений. Сентябрь навевает тоску, Хосок предлагает разбавить её недели пятничными посиделками. Посиделки – это не всегда громкая музыка и много выпивки. В доме Чонгука это настольные игры, ленивые разговоры не о чём, персональный братец Сокджин, который иногда слишком уставший, чтобы готовить, и, счастье, не слишком скупой, чтобы заказать на всех большую пиццу. Чонгуку везёт с друзьями, ему хорошо и уютно, и Тэхён, появляющийся на его пороге в эти вечера вполне объяснимо вызывает раздражение и желание захлопнуть перед ним дверь. [jeonjk]: ты должен иметь совесть, хён./не доставлено/ — Гукки, ты измазался! — Тэхён протягивает руку с салфеткой к каплям от кетчупа на его щеке, и Чонгук машинально отталкивает ту от себя. Все друзья наблюдают за ними молча. Его агрессивное поведение по отношению к школьному другу сложно не заметить, но они стараются не придавать этому большое значение, возвращаясь к плазменному телевизору. — Мне неприятно, — говорит Чонгук шёпотом, чтобы никого не отвлекать. Он отворачивается и не видит безуспешные попытки Тэхёна спрятать растерянный взгляд под завесу своей чёлки: — Я понял. Я больше не буду тебя трогать. Чонгук плачет, закрывая лицо руками. Ему так жаль. Тэхён перестаёт приходить в пятницу после ещё нескольких перепалок. Чонгук не помнит, что говорил ему тогда, и что говорил сам Тэхён в ответ, но он сожалеет, болезненно сожалеет. Вот так мы и теряем людей, обижая и тая обиды, которые после и не вспомним. Все его воспоминания одна за другой транслируют ему улыбающегося Тэхёна, и каждый из этих Тэхёнов, даже если очень и очень сильно захотеть, никогда не сможет простить его, обнять его, услышать его. Чонгук шепчет одними губами бесконечное «хён», но не может вымолвить извинения. Он так виноват, так упорно отталкивал хёна, и тот все-таки ушёл в награду за его усердие. Навсегда. — Чонгук, — зовёт его тяжёлая тень сверху. И голос этот не тот глубокий принадлежит обладателю вовсе не басистого смеха. При искусственном жёлтом свете фонарей кружатся снежинки. Чонгук встаёт со скамьи, замечая свои и чужие следы на дороге — его было легко отыскать. — Я расскажу тебе всё, что знаю. Прошу, вернёмся домой. Когда Тэхён умирает, мир не разлетается на части. Орбиты не взрываются к чертям, планета продолжает свой круг — всё остаётся на своих местах, кроме самого Чонгука.