Границы дозволеного.

Цзян Чэн оборачивается на звук знакомого смеха и, словно обжёгшись, отводит поспешно взгляд. Вэй Ин беззаботно смеётся, рассказывая что-то главе Ордена, жестикулирует и жмурит глаза, хвастливо расправляя плечи, а Цзян Фэнмянь благосклонно кивает, внимательно слушая и иногда покачивая головой в знак удивления. Такая благостная картина, душевная, такая, какой никогда не было с участием Ваньиня. Его глава Ордена слушает рассеянно, отстранённо, едва удостаивая ответом, и то — невпопад, не то что приёмного ученика. Да что там говорить о беседах? Он и присутствием своим нечасто балует сына. С каждым днём Цзян Чэн ощущал нарастающую неловкость и холодность отца, казалось, ему неуютно рядом с Ваньинем и он при любой возможности старается избежать его общества. И какие бы подвиги не совершил Цзян Чэн, ему не заслужить и сотой доли того расположения, которое с лёгкостью достаётся его шисюну. Остаётся лишь с тоской смотреть на эту идиллию со стороны и, стиснув зубы, искать в себе недостатки, которые закрыли для него отцовское сердце. Если, конечно, таковым не является само его существование и родство с женщиной, которую Цзян Фэнмянь никогда не любил. Бросая ещё один быстрый взгляд на беседующих, Ваньинь отправляется к пруду, в груди теснится холодный и ядовитый ком обиды. Он разъедает его, как кислота, разносится по венам с кровью и, достигая сердца, выливается в грубые слова и незаслуженные обиды в сторону Вэй Усяня. Умом наследник Ордена Цзян понимает, что это недостойное поведение, что его шисюн не обманом или подлостью заслужил такое отношение со стороны Цзян Фэнмяня, что это только его вина, что он не смог стать лучше, что всегда стоит на ступеньку ниже своего товарища, но сердцу не прикажешь. Сердце болезненно колотится о рёбра, ища выход для своих бессмысленных чувств, и не желает повиноваться разуму. Иногда, когда становится совсем плохо и руки начинают сжиматься до кровавых борозд на ладонях, Ваньинь идёт к матери, молча садится рядом и закрывает глаза. Юй Цзыюань умна и никогда не пытается утешить сына словами или прикосновениями, она наливает ему горячего чаю в фарфоровую чашечку и, неспешно вложив в ладони сына, разделяет с ним его тоску. Она, как и Цзян Чэн, знает не понаслышке, каково это быть нелюбимой, быть ненужной и безразличной, несмотря на все свои достоинства и старания. Эта женщина проживала свою жизнь, обсуждаемая за спиной всеми соседями и знатными родственниками, но тем не менее гордо держала голову и не позволяла усомниться в своей силе никому. И её сыну хотелось научиться тому же, закалить свою душу и сердце, перестать с тоской глядеть на прямую спину отца, которому никогда не было до него дела, и идти по пути самосовершенствования с лёгким сердцем. Но чувствам не прикажешь, не так легко взять их в узду, как нам бы того хотелось. И поэтому молодой наследник Юньмен Цзян сжимает зубы до побелевших скул и маленькими глотками вливает в себя терпкий чай, желая потушить в груди костёр из зависти, обиды, непонимания и любви. Большой, безответной, болезненной и совсем несыновьей. Но что об этом думать? Для Ваньиня и простое внимание — недостижимая цель, не то что отеческая любовь или какая-то другая… Беседку матери он покидает уже затемно, идёт вдоль пустынного берега, подальше от жилых строений, не желая встретиться сейчас с кем-то и нарушить едва восстановившийся хрупкий покой. Но вселенная редко благосклонна настолько, чтобы выполнять наши пожелания, поэтому внезапно раздавшийся громкий шорох в кустах уже через минуту явил хмурому взору молодого заклинателя нечто взлохмаченное и запыхавшееся. — Ну наконец-то ты выполз из беседки госпожи Юй, я уж думал, ты там ночевать собрался! — Вэй Усянь был, как всегда, гиперэнергичен и весел. — Какое тебе дело до того, где я провожу время? И зачем ты вообще меня искал! — Цзян Чэн хмурится ещё сильнее, стараясь не выдать нарастающего раздражения. — Ого, да шиди не в духе, как я посмотрю! Это тебя так матушка выбесила, что ли? — Старший ученик ордена закатывает картинно глаза и сочувственно хлопает друга по спине. Но эффект, как и часто это бывает, получается обратным. — Хватит чушь молоть! Матушка тут не причём, это ты меня своей рожей бесишь, говори, что ты хочешь, или я пошёл. — Ваньинь сбрасывает наглую руку со своего плеча и, складывая руки на груди, оборачивается лицом к лицу к своему шисюну. — Ладно-ладно! — примирительно поднимает ладони Вэй Ин. — Я понял, ты не в настроении, хотя жаль, я думал, ты составишь мне компанию в прогулке по деревне, в лавки бы сходили, вина выпили, но раз ты не хочешь… Вэй Усянь пытается бессовестно сыграть на слабостях своего шиди, но, не заметив его шаткого душевного состояния, лишь доводит до большего раздражения. И плохо контролирующий себя Цзян Чэн с жаром выпаливает то, за что уже через секунду готов откусить себе язык: — Отца моего попроси, думаю, он тебе не откажет! Лицо шисюна мгновенно каменеет, а глаза виновато опускаются к земле, что за наглым Вэй Усянем наблюдалось крайне редко. — Цзян Чэн… послушай… я… — Не надо! — Ваньиню стыдно за то, что у него вырвалось, и этот стыд горячечной волной прокатывается по всему телу, ища выхода хоть в чём-то. — Просто забудь! — Нет, не забуду! Вэй Ин резко хватает своего шиди за плечи и заглядывает в глаза. — Отец любит тебя, поверь мне. Я не знаю, почему вам так сложно найти общий язык, но ты ошибаешься, считая, что я бы не хотел, чтоб всё было иначе. Я не хочу отбирать у тебя родительского внимания, да и разве можно его получить кому-то другому, кроме родного ребёнка? Я… Вэй Усянь нервно закусывает губу и старается подобрать правильные слова для того, что чувствует. Но это сложнее, чем кажется, особенно, если тебе всего 17 и ты никогда себя подобным не утруждал. — Не стоит… — голос Цзян Чэна в этот раз звучит тихо и устало, он смотрит вдаль, и на губах проступает горькая усмешка. — Дело не в тебе, я знаю, просто сорвался. Ваньинь похлопывает друга по плечу и медленно удаляется в сторону жилых строений. В груди всё словно подёрнулось стылым пеплом, притупляя эмоции и желания. Дело не в шисюне и не в отце, дело в самом Цзян Чэне, в том, что он родился не таким, как хотелось бы его родителю. Недостаточно сильным, красивым, умным и смелым — не Вэй Ином. И только эта мысль посещает его голову, как со спины на него наваливается горячее тело друга, сбивая с ног и вминая в высокую траву. — Какого чёрта! Вэй Усянь! Взбешённый таким поступком и подогретый всплеском адреналина в крови, Ваньинь пытается врезать нерадивому шисюну, но пока не выходит даже сбросить его с себя. — Это тебе за все те глупости, что ты там себе напридумывал! Не могу смотреть на твою кислую морду! Вэй Усянь заливисто смеётся и, уворачиваясь от кулаков своего шиди, пытается удержать того на месте. Через пару минут сопения и возни ему это всё же удаётся, и обе руки Цзян Чэна плотно прижаты к траве. — Прекрати хандрить! От тебя прямо ползёт вокруг тёмная аура, как от лютого мертвеца! Смотреть тошно. Навыдумывал себе всякого и пережёвывает. Глупости всё это, так что не вздумай их больше даже вслух произносить. — А то что? Покусаешь? — Ехидно интересуется Цзян Чэн и презрительно кривит губы. — Именно! — Радостно кивает Вэй Ин и, не откладывая демонстрацию в долгий ящик, вгрызается в шею друга. Кусает несильно, но ощутимо, сжимая крепкие зубы на бледной коже и потешно фыркая, изображая ярость. — Ты что делаешь? Идиота кусок! — Вопит Цзян Чэн и, оттолкнув наконец-то от себя своего шисюна, встаёт на ноги. — Фу! Ты мне всю шею обслюнявил! — Старательно оттирая место укуса длинным рукавом, Ваньинь зло шипит на Вэй Усяня. Который, так и не поднявшись с земли, просто покатывался со смеху. — Видел бы ты своё лицо, когда я тебя укусил! Ха-ха-ха! Вот это рожа у тебя была, думал, тебя удар хватит. Ха-ха-ха! Брось злиться, шиди, пошли поедим чего-нибудь и погуляем, мне не по душе, когда ты ходишь, как живой мертвец. Молодой наследник всё ещё бурчит и фыркает, но подаёт руку своему шисюну и позволяет увлечь в сторону кухни, совсем не подозревая о том, во что выльется для него эта выходка Вэй Усяня. — Куда это вы собрались с этими тарелками? Властный голос мадам Юй заставляет друзей обратиться в камень, не дойдя каких-то пару метров до своих комнат с удачно вынесенной из кухни едой. Есть до назначенного на определённый час обеда, ужина или завтрака было строго запрещено, поскольку считалось признаком дурного тона и неуважения ко всем остальным членам семьи, поэтому, втянув головы в плечи, оба преступника нехотя обернулись на голос. К ужасу обоих, в коридоре Мадам Юй была не одна, рядом с ней молча возвышался Цзян Фэнмянь, со снисходительной улыбкой и мягко мерцающими в свете светильников глазами. Ваньинь уже было понадеялся, что отец вступится за них, пусть не за него конкретно, но хоть за шисюна, и тогда получится избежать выговора от матушки. Но взгляд главы ордена внезапно застыл и в секунду словно налился тьмой и тяжестью. Он смотрел на сына, и неестественная бледность заливала высокие скулы мужчины. — Скажи же им что-нибудь, мой Господин, или ты считаешь, что это нормальное поведение для почти уже взрослых парней?! Не замечая бледности мужа, мадам Юй продолжала яриться, а потом, так и не дождавшись ни единой реплики от супруга, раздражённо всплеснув руками, удалилась. — Отец, простите нас, мы просто проголодались, ничего такого… если нужно, мы отнесём назад… — Дядя Цзян, это всё я, Ваньинь не причём, так что, если нужно, пусть мадам Юй меня накажет… Слова мальчишек, казалось, проносились мимо сознания главы Ордена, он смотрел отсутствующим взглядом на сына, а потом протянул ладонь и, коснувшись шеи сына, хрипло спросил: — Что это? Ваньинь сначала не понял, о чём говорит отец, но по тянущей боли от прикосновения, вдруг вспомнил, что именно в это место пришёлся дурацкий укус Вэй Усяня. Но не объяснять же отцу из-за чего у них случилась перепалка, да и выходка была глупой и детской, поэтому, отведя глаза в сторону, чтобы не выдать себя, Цзян Чэн ответил: — Да это я в деревне щенка взял на руки, а он меня с перепугу тяпнул… Ничего страшного, отец. Ваньинь с тревогой ждал следующих слов отца, но их не последовало, послышался только шорох ткани и уже через минуту они с шисюном остались одни. — Пфффф… Ха-ха-ха… щенок тяпнул… ну ты скажешь тоже! Надо было сказать, что это горячая поклонница оставила на тебе след! Эх, не умеешь ты врать, шиди. — Заливался смехом Вэй Усянь и периодически тыкал локтем в бок друга. — Прекрати молоть ерунду! Из-за твоей глупости у меня теперь след на полшеи! Как будто меня гули съесть пытались, а не один глупый шисюн! Хорошо, хоть матушка этого не заметила. При упоминании такого варианта развития событий Вэй Усянь аж смеяться перестал, видимо, осознав размер наказания, которое последовало бы за такую «шутку». — Это точно! В следующий раз буду кусать там, где не видно. Ха-ха-ха… Ненадолго испугавшись, продолжил шутить Вэй Ин. — Идиот. Что с тебя взять? — Закатил глаза Цзян Чэн и, подхватив свою тарелку, скрылся в комнате, закрыв дверь перед самым носом своего друга. Вэй Ин же, немного поныв под дверью и осознав, что его шиди решил проучить его таким способом, совсем не огорчился, а, подхватив еду, отправился на веранду. Ужин и остаток дня прошли как-то незаметно, и, немного отойдя от дневных переживаний, Цзян Чэн засыпал долго и тревожно, но только ему это удалось, как сквозь полусонное сознание донесся тихий скрип открываемой двери, а затем его лица коснулись горячие и пахнущие вином руки. Распахнув испуганно глаза, парень сначала не узнал ночного визитёра и только потом с изумлением понял, что это Цзян Фэнмянь. Но не узнал он отца совсем не потому, что в комнате царил полумрак, и не оттого, что со сна он не сфокусировал сразу взгляд, а потому, что он впервые видел своего благовоспитанного родителя таким… Таким пьяным, таким растрёпанным, с распущенными по плечам волосами, без заколок и кос, в небрежно наброшенной верхней одежде и с лихорадочно горящими глазами. Цзян Фэнмянь тяжело дышал, на мраморных скулах проступал нездоровый румянец, а от всей фигуры в целом исходил пьянящий запах сливового вина. — Отец? — Срывающимся голосом выдавил из себя Ваньинь и попытался подняться с кровати, но был тут же схвачен сильными руками и возвращён в горизонтальное положение. Глава Ордена склонился над сыном, всматриваясь в его лицо. Отчего Цзян Чэну стало не по себе, от нервного напряжения дрожали руки и ноги, а приторный запах вина пьянил, как сам напиток. — Отец… — Снова прошептал севшим голосом Цзян Чэн, пытаясь осознать происходящее, но договорить ему не дали. — Не отдам. — Глухо выдохнул Цзян Фэнмянь и жадно впился в губы сына.