Границы дозволеного.

Тяжело быть тем, на кого возлагают надежды и обязанности, тяжело не принадлежать себе, а всегда делать только то, что велит долг и правила. Цзян Фэнмянь старался, как мог, с самого детства он прилагал все усилия, чтобы оправдать титул наследника, а потом — и главы Клана. Но были вещи, которые неподвластны даже ему. И убедиться в этом молодому наследнику пришлось весьма быстро. В тот день, когда он познакомился с будущей невестой, он уже знал, что привлекают его в основном только мужчины. Но долг и обязанности перед Орденом диктовали ему другое, да и отец бы никогда не принял его таким, поэтому, подавляя в себе все возможные порывы, наследник Юньмен Цзян обручился с Юй Цзыюань. И он солгал бы, сказав, что девушка была нехороша собой или недостойна, но всё же она была девушкой, и это было непреодолимой преградой в их отношениях. Свадьба и первая брачная ночь оказались для Цзян Фэнмяня настоящим испытанием, из которого ему помогла выйти его супруга. Госпожа Юй, даже не поняв причину его подавленности и решив для себя, что это из-за любви к другой, тем не менее сделала всё, чтобы не уронить честь свою и супруга. Она не жаловалась своим родителям, не обсуждала подробностей с подругами и держалась на людях, как подобает молодой жене. Такая стойкость и достоинство грели сердце Цзян Фэнмяня, он проникался всё большей нежностью и привязанностью к своей Госпоже и мог часами любоваться её идеальным профилем и густыми чёрными волосами. Она правда нравилась ему, зачаровывала своим нравом и красотой, но сексуально не привлекала. Спустя год брака им всё же удалось зачать Яньли, а потом и наследника мужского пола, что окончательно развело их по разным спальням и проложило трещину в, и без того тяжёлых, отношениях. Оскорблённая холодностью и отсутствием интереса к ней, как к женщине, Госпожа Юй часто высказывала все свои упрёки мужу в лицо, хотя и была далека от истины причины, как от луны. Но рассказать ей всё начистоту Цзян Фэнмянь не мог, он ненавидел себя за это молчаливое бегство от правды, но признаться не мог. Ревность к его старой подруге, Цзансэ Саньжэнь, единственной, кто знала о его постыдной тайне и поддерживала его, казалась более приемлемой причиной для отдаления от супруги, чем настоящая, и Цзян Фэнмянь не спешил её опровергать. И когда ему показалось, что они достигли шаткого мира в своём супружестве, подрос Ваньинь. Он в какой-то совершенно внезапный момент превратился из пухлого малыша в настороженного юношу, и всё, что так каторжно выстраивал его отец, рухнуло в одночасье. Цзян Чэн был воплощением всех самых сладких грёз Цзян Фэнмяня. Он был безумно похож на мать, чья красота зачаровывала мужчину так сильно, обладал её горячей кровью и честным сердцем, но при всём этом был парнем. Парнем, с каждым днём становившимся всё прекраснее. Ужас и паника обуяли почтенного главу Юньмен Цзян, когда он понял, что желает собственного сына. Желает с такой силой, что даже находиться рядом с ним становится тяжело. Мысли расплываются в разные стороны, словно встревоженные карпы в пруду, а тело иногда не повинуется разуму и предаёт своего господина. Ситуация была настолько невыносимой, что пришлось отказаться от прикосновений и общения почти совсем, иначе поручиться за себя мужчина не смог бы. Днём и ночью его снедало чувство вины и страха, животный ужас от осознания своих желаний и грёз повергал Цзян Фэнмяня в священный трепет. У этого безумия нет ни единого шанса на существование, это позор и преступление против морали. А если об этом догадается Юй Цзыюань, она его убьёт. Отстранённость и избегание наследника всем бросается в глаза, слуги шепчутся и качают головами у него за спиной, его Госпожа злится и негодует, набрасываясь на него с обвинениями, от которых у него нет защиты, а сам Цзян Чэн смотрит с болью и тоской, такой острой, что сердце режется о нее в лоскуты. И это больнее всего, смотреть, как самый дорогой для тебя человек страдает по твоей вине, не понимая, в чём провинился. Чтоб хоть как-то не сойти с ума, Цзян Фэнмянь отдаёт всего себя заботам Ордена и усыновлённому мальчишке, такому смешному и жизнерадостному, умеющему отвлечь его хоть ненадолго от заполняющего всё сознание наваждения. Годы шли, и с каждым новым становилось всё сложнее держать себя в руках и молчать в ответ на упрёки жены. Спасение пришло в виде решения отправить наследника на обучение в Гу Су. С глаз долой из сердца вон — так он думал тогда и, как всегда, ошибался. Без своего пьянящего лотоса перед глазами сердце стала снедать тоска и боль, ещё более невыносимая, чем прежде. А когда он вернулся через год, совсем уже повзрослевшим и вытянувшимся, жизнь главы одного из великих Орденов превратилась в сущий ад. Ни днём, ни ночью он не мог найти покоя от своих безумных грёз, окончательно разругавшись с женой и отстранившись от сына, Цзян Фэнмянь искал утешения в работе и воспитании Вэй Усяня и Яньли, упорно игнорируя Цзян Чэна. И, возможно, всё могло бы ещё повернуться иначе, если бы в тот роковой день, он не увидел на белоснежной коже сына отметину чужих зубов. Внутри всё словно обратилось в камень, руки и ноги стали ватными, а сердце едва ли делало пару ударов в минуту. Удар был столь силён, что мужчина лишь чудом смог устоять на ногах. Звуки и цвета на мгновение пропали, а затем он услышал свой голос, словно со стороны: — Что это? Непонятно, зачем он спрашивает, ведь ответ очевиден. Эту метку оставила на нём какая-то девица, девица, которая нравится его сыну, и которой он касался и позволял касаться себя… К горлу подступил удушливый ком, слова Цзян Чэна звучали искусственно и абсолютно неправдоподобно. Он врёт, и врёт весьма неумело, но это ничего не меняет. Только сейчас Цзян Фэнмянь осознал, что его сын уже не ребёнок, и что он рано или поздно найдёт себе кого-то, и с этим ничего нельзя будет поделать. Не слушая ничего больше, оглушённый этим осознанием, мужчина покидает мальчишек, но далеко уйти не может, ноги отказывают ему буквально за поворотом, и, прислонившись спиной к стене, он жадно вдыхает воздух. Как жить, когда Ваньинь влюбится в кого-то? Способен ли он на это вообще? Понимать, что ты сам никогда не сможешь быть с ним — это одно, а смотреть на то, как он принадлежит кому-то другому, — это другое. Но мыслям не суждено было оформиться более чётко, всё разрушила внезапно долетевшая до него фраза, гневная и громкая, брошенная с жаром и негодованием: — Прекрати молоть чепуху! Из-за твоей глупости у меня теперь след на полшеи! Как будто меня гули съесть пытались, а не один глупый шисюн! Хорошо, хоть матушка этого не заметила. И следом, не давая оправиться от удара, звучит: — Это точно! В следующий раз буду кусать там, где не видно. Ха-ха-ха… Схватившись за стену, Цзян Фэнмянь с трудом добрался до своих комнат. Закрыв дверь, он рухнул прямо на пол, едва успев упереться ладонями в пол, чтоб не расшибиться в кровь. Вэй Усянь и его сын! Как же он раньше не заметил? Не понял? Не почувствовал? Думал, что они друзья, что это просто братские чувства! Руки предательски дрожали, словно после долгой и изнурительной тренировки. В голове пульсировало алым цветом осознание того, что его наваждение, его порочная и такая безумная любовь принадлежит другому! Не девушке, не какой-то прелестнице, а парню! Парню такому же, как и он сам. Справиться с наплывом чувств не было никаких сил, и, вызвав слуг, Цзян Фэнмянь приказал принести вина и передать домашним, что он к ужину сегодня не выйдет. Мужчина был не уверен, что сможет спокойно смотреть на двух влюблённых, что справится с лицом и словами, как раньше. А вот забыться во хмелю казалось ему самым приемлемым вариантом. После часа или двух возлияний он сдёрнул давившую на затылок заколку, распустил волосы и снял верхнюю одежду. Голова была тяжёлой и горячей, а мысли становились всё более отчаянными. Он не мог смириться с тем, что узнал, не мог заставить себя принять факт того, что его сын будет принадлежать другому. Пусть бы это ещё была красивая девушка, возможно, он бы просто смирился, понимая, что у него никогда и не было настоящего шанса, но то, что это был парень, приводило главу клана в неописуемую ярость. Он никогда не позволял своим пристрастиям взять верх, поглотить его, боролся с этим, женился, сделал всё так, как надо. Так кто же тогда дал право Цзян Чэну, как наследнику и будущему главе, поступать иначе? Кто позволил ему то, в чём отказал себе его отец? И почему? Почему его единственная любовь должна была достаться взбалмошному мальчишке, а не ему? В теле всё клокотало от одной мысли, что Ваньинь и его шисюн уже познали друг друга в плотском наслаждении, перед глазами снова возникла красная отметина на шее юноши, и терпение Цзян Фенмяня лопнуло. Не помня себя от ревности и боли, он, торопливо накинув ханьфу, вышел из своих комнат. Как он оказался сидящим на кровати сына в темноте его спальни, он вспомнить не мог, зато отчётливо помнил, как, увидев доказательство принадлежности Цзян Чэна другому мужчине, он окончательно сорвался. Кажется, он что-то говорил сыну в перерывах между жадными и иступляющими поцелуями, но осознать сказанное не мог. Руки и всё остальное тело жили своей жизнью, словно утратили связь с разумом. Разметавшийся по постели, сонный, с распущенными волосами, и едва прикрытый нижней одеждой Ваньинь был до одури пьянящим и красивым. Сил сдерживаться больше не осталось, всё было израсходовано за последние пару лет, а может, за те десятки, что он притворялся хорошим мужем и отцом. Теперь остались лишь оголённые желания и потребности. Сумасшедшая страсть и похоть захлестнули с головой, заставляя утратить здравый смысл и забыть о том, что и с кем он творит. — Люблю тебя…. Люблю так сильно…. Безумно…. А-Чэн… Люблю тебя… Губы сами шепчут то, что копилось в душе всё это время, руки срывают легкую ткань, а тело вжимается в другое, ощущая жар, исходящий от молодой кожи. Всё разом теряет смысл, остаётся лишь его сын, его возлюбленный, его тайный грех, тот самый, за который он готов был продать душу и тело все эти годы. Окружающая обстановка плывёт и раскачивается, жгучая ревность заставляет игнорировать слабые попытки А-Чэна высвободиться или хотя бы понять происходящее. А когда длинные пальцы мужчины проникают в тугое отверстие, юношу выгибает дугой, он закусывает до крови губу и стонет, стараясь не потерять сознание и не отключиться, но через время боль, видимо, отступает, и пальцы начинают входить легче. — Вы делали уже это? Скажи. Скажи мне, я хочу знать? Вы уже занимались этим? Он касался тебя там? Цзян Фэнмянь хрипит, словно задыхаясь, смотрит в расширившиеся зрачки сына и ищет там ответ, страшась его больше всего на свете. Но Ваньинь молчит, он едва дышит от адреналиновой волны и возбуждения, поэтому, не дождавшись его реплики, мужчина одним слитным движением входит внутрь. Блаженство, настоящее и всеобъемлющее, вот что такое Цзян Чэн. Для своего одержимого им отца он — истинное блаженство. Жаркий, узкий, влажный, гибкий и весь его прямо в эту минуту. Перевернуть на живот и почти лечь на спину, придавливая к постели, вот то, что диктует Главе Юньмен Цзян его инстинкт. Он покрывает своим телом тонкую мальчишескую фигуру и делает первый толчок. И мир рассыпается миллиардом осколков, исчезая в ничем не замутнённом наслаждении, а последовавший за этим стон, вырвавшийся из губ Ваньиня, смёл все сомнения прочь. Его сыну хорошо, он получает удовольствие от происходящего, и это даёт право Цзян Фэнмяню продолжить. И он продолжил, срываясь на безумный темп и оставляя по всему телу сына собственнические метки, выстанывая его имя и признания в своей одержимости. Накрученный своими подозрениями и ревностью, одурманенный вином и страхами, он, словно дорвавшийся до запретного наркотика наркоман, брал сына раз за разом в ту ночь, изливаясь глубоко внутрь и помечая свою собственность всеми доступными способами. Лаская обнажённое тело губами и руками, он брал член Вань Иня в рот и доводил его до иступлённых стенаний и просьб, затем жадно глотал его терпкое семя и приникал к новым чувствительным местам на теле губами. Неизвестно, в какой момент он провалился в сон, но когда очнулся, то было уже около полудня, и солнце нещадно высвечивало мельчайшие детали вчерашнего грехопадения. Алкоголь выветрился, и безумие поутихло, поэтому смертельным холодом на Цзян Фэнмяня обрушилось осознание произошедшего. Он, немея от ужаса, рассматривал спящего на своей груди Ваньиня, покрытого засосами и следами от зубов, встрёпанного, расслабленного и до безобразия затраханного. К своему ужасу, мужчина понимал, что даже кошмар произошедшего не помешал ему снова возбудиться от одного вида сына рядом с собой. — Отец? От звука этого осипшего и такого знакомого после ночных стонов голоса у Цзян Фэнмяня всё внутри обратилось в лёд. Как посмотреть в глаза сына, с которым ты такое сотворил? Если он даже не возненавидит его до конца своих дней, то точно не простит. А значит, жить дальше будет незачем. — Отец, посмотри на меня. Тёплая ладонь ложится на щеку мужчины, и из уголков глаз непроизвольно скатываются две горячие слезы. Как любит он, безумно и безнадёжно, так и участь свою принимает с покорностью. Бежать больше некуда, все карты раскрыты. — Прости меня, А-Чэн… я… о, Будда, я… мне нет прощения, я знаю… но, я… Глаза молодого парня смотрят серьёзно, настороженно и пронизывающе насквозь. — Ты любишь меня? — Внезапно он перебивает сумбурную речь отца севшим от волнения голосом. — Люблю. — Покорно и обречённо говорит Цзян Фэнмянь и, тяжело вздохнув, добавляет: — Я знаю, что ты любишь Вэй Ина, и то, что я сотворил, просто ужасно, но я люблю тебя так давно, и вчера, когда увидел его засос на твоей шее, я просто… — Что? –Цзян Чэн вмиг взвивается на постели, болезненно поморщившись от боли в нижней части тела. — Какой ещё засос? Какой Вэй Ин? Этот придурок укусил меня вчера во время драки, и мы из-за этого с ним повздорили! Никаких отношений у нас с ним нет и никогда не было. Глава Ордена Юньмен Цзян просто каменеет от этих слов. Так значит, он ошибся и совершил такой непростительный поступок из-за своей глупости. О, Боже, как можно после такого снова научиться дышать и смотреть в глаза напротив. — Отец! Отец, что с тобой? Обеспокоенный смертельной бледностью, разлившейся по лицу мужчины, Цзян Чэн кинулся к нему. — Мне нет прощенья… — Пересохшими губами шепчет Цзян Фэнмянь и слепо шарит по кровати, пытаясь найти точку опоры и подняться. — Отец, нет! Послушай меня! Прошу. — В отчаяньи обнимая своего любовника, шепчет Вань Инь. — Тебе не за что просить прощения, я люблю тебя. Слышишь, люблю. Не Вэй Ина — тебя люблю. Мир словно застывает на неопределённое время, а потом взрывается миллиардом красок. — Любишь. Меня? Цзян Фэнмянь боится дышать, боится, что это сон или морок, но его молодой любовник с жаром приникает к губам в совсем несыновьем поцелуе, и все сомнения рассеиваются. Остаётся лишь невообразимое тепло и ощущение счастья. — Люблю и буду любить, если ты мне позволишь. Шепчет Цзян Чэн, а в ответ слышится надрывное: — Я позволю тебе абсолютно всё, тебе, и себе тоже.