Длинноногий дядюшка

Даже зная, что сентябрь не за горами, мысли о том, что новая неделя мало чем будет отличаться от других предыдущих, внезапно аукается Юнги, когда он, щурясь и хрипя что-то невнятное, ранним вечером пытается выпутаться из скомканного одеяла и добраться до разрывающегося от звонка мобильного. В итоге, только упав на пол, ему все это удается. Ударившее с первых секунд пробуждения похмелье отзывается головной болью и хрустом конечностей, так что незнакомый номер на слишком ярком экране сотового вызывает лишь желание сбросить. Но то ли руки трясутся, то ли сознании Юнги в инверсии, потому что вместо красной кнопки он нажимает на зеленую и, когда уже хочет развернуться в сторону постели, слышит чей-то голос. Имя, которое слышит, поднеся устройство к уху, словно лед под майку, заставляет моментально пробудиться. — Что случилось? Этот человек вряд ли бы стал звонить просто так. У Юнги снова, что тоже не в новинку, нехорошее предчувствие. Намджун говорит о каком-то шансе, а после и вовсе угрожает. Но не это так волнует Мина, как то, что вообще этот звонок может значить. Он не успевает толком ответить, как уже слышит пару коротких гудков, а в голове уже прокручивает неожиданную просьбу. Единственная причина, по которой Чонгук может прийти к Юнги — всплывшая на поверхность правда. Других вариантов просто нет. Мину приходится принять свое недомогание, притвориться трезвым и подняться на ноги. Он все еще в джинсах и майке, при этом обувь и носки удивительным образом аккуратно приставлены к стенке. Первым делом следует хотя бы умыться, чтобы не дышать собственным перегаром. Это состояние Юнги самому не нравится, но что поделать, если без алкоголя сон просто не существует. Пара шагов до ванной, и мобильный, спрятанный в карман, снова разрезает тишину. В этот раз на экране красуется такое предсказуемое «Адвокат Ли», и на этот звонок теперь Юнги точно не может не ответить. — Юнги? — Да, я слушаю. Мин садится на узкий и режущий бедра бортик ванной, старательно избегая своего отражения в зеркале. — Около часа назад у меня была встреча с Чонгуком. Вот и ответ. Юнги получает подтверждение, от которого кровь в жилах стынет, потому что это действительно конец. Конец чувствам к своему хену, что так долго жили в Чонгуке. — Он отказался подписывать бумаги. И прежде чем удивиться, Мин внезапно думает о том, как бы сам поступил на его месте. И этот поступок уже не кажется таким уж безрассудным. Хотя Юнги все же предпочел бы, чтобы Гук забрал эти деньги и назло стал счастливым с кем-нибудь вроде Намджуна. Но кто Юнги такой, чтобы младший делал ему что-то назло. Он даже этого не заслуживает. — Я понимаю, что ты уже формально отказался от наследства, но столько лет ожидания… Может попытаешься его переубедить? Юнги внезапно становится смешно, потому что он точно последний, к кому сейчас захочет прислушаться Чонгук. — Ничем не могу помочь. Он сделал свой выбор. — Необдуманный и глупый. Адвокат впервые высказывает свое личное мнение на этот счет. — Но сделал. Улыбка с лица Юнги медленно спадает, пока он рассуждает о том, что все это должно было случиться еще три года назад. Именно тогда нужно было позволить Чонгуку выбрать, а не решать все за него. — Я все же попросил его обдумать все еще раз и перезвонить мне. Собственно, пока только это и хотел сообщить. — Я понял. Спасибо. Мин не убирает далеко телефон и все же ополаскивает лицо, равнодушно и для галочки чистит зубы, на этом все. Больше ему нечем себя занять. Его тошнит мысль о работе, он не хочет никого видеть. А тот, кого хочет - для него просто недосягаем. Мин просто возвращается в постель, разбрасывает по ее периметру свои конечности и смотрит в большое окно, небо за которым уже окрасилось в розовато-рыжий цвет заката. И, словно в наказание самому себе, прокручивает в голове сценку, в которой Гук проклинает его. А через пару часов от очень важных размышлений его отрывает очередной звонок, на этот раз, что естественно и логично, от Ким Миен. Женщина устало просит о встрече, и Юнги с некоторым трудом отвечает, теперь считая даже общение с ней чем-то нечестным по отношению к Чонгуку. Так что он не особо вдается в подробности того, о чем так срочно она хочет поведать. После контрольного третьего звонка, ждать еще одного просто нет смысла. Чонгук не позвонит, Юнги это чувствует. Все эти годы он, так или иначе, был на виду. А теперь уже ничто не сможет удержать его рядом, что, на самом деле, только к лучшему. Никаких соблазнов идти на поводу собственных эгоистичных желаний. Кроме тех, чтобы снова взяться за бутылку. Юнги поднимается с постели, подбирает с пола измятую пачку сигарет, среди переломанных находит пару уцелевших и прикуривает прямо в квартире, пока разбирает завалы стеклотары в поисках того, что еще может оказаться недопитым. Нужно протянуть до утра. Чудом не упившись в хлам, Юнги просыпается ранним утром уже на диване гостиной и дает себе еще несколько минут, чтобы прочистить сознание. Но меньше всего ему хочется демонстрировать собой свое же отчаяние, поэтому проделывает стандартные утренние процедуры и даже принимает душ. Он, может быть, и позавтракал бы, если бы не знал, что сейчас его с легкостью вывернет даже от банального кофе. Не найдя того, на что еще потратить целый час, Мин просто уходит из квартиры, решив подождать Миен в кафе. Удивительно, что в таком удаленном месте, кофейня умудряется открываться так рано, потому что спрос от спешащих на работу трутней здесь точно минимальный. Юнги, вразрез себе, заказывает пустой чай и устраивается в самом укромном местечке заведения, откуда открывается отличный вид на пустующий утром парк. Миен, как часы, появляется вовремя, смерив Юнги неопределенным взглядом, глубоко вздыхает и садится напротив. Она протягивает руку к Мину и пальцами приподнимает козырек его кепки, под которым тот неумело пытается спрятать синяки под глазами. — Разговор будет длинным, так что разреши, я сначала выпью пару чашек крепкого. — О чем хоть разговор-то? Миен диктует заказ официанту и опускает руки на стол, когда тот уходит. — О твоем дяде. Юнги хмурится, не очень понимая подобное направление. — Дяде? А что… — О нем и об отце Чонгука. Юнги мгновенно затыкается, кажется, впервые так на кого-то вылупившись. Он ни разу не упоминал о том, что сам случайно узнал, поэтому такого поворота он точно не ожидал. — Вы что-то знаете? Юнги снимает чертову кепку, потому что та внезапно мешается. А Миен чуть наклоняет голову, замечая неподдельный интерес в только что пустовавших глазах. — Ты же знаешь, что они были знакомы, верно? Юнги выдерживает паузу, а потом осознает, что Миен не та, в ком стоит сомневаться. Он достает из кармана мобильный и роется в скудной галерее, где находит фото, обнаруженное в старом доме. Миен опускает взгляд к повернутому экрану, и ее лицо тут же озаряет теплая улыбка, пока она с интересом рассматривает старый снимок. Они терпят еще одну паузу, пока готовый кофе оставляют на столе. Миен выпивает сразу половину первого напитка и, облизав губы, принимает позу поудобнее. — Это должно было оставаться секретом, но не думаю, что это правильно в текущей ситуации. А вообще, что ты знаешь, Юнги? Может я и не открою для тебя Америку. — Кажется, они любили друг друга. Но это все. Я больше ничего, кроме снимков и этих колец, не нашел. Он тычет пальцами в экран, чтобы увеличить изображение на руке одного из парней, и снова поднимает любопытный взгляд. — То есть, ты не знаешь, что между ними произошло. — Именно. — Я расскажу все тебе, потому что Чонгуку сейчас и так несладко, чтобы портить впечатление еще и о собственных родителях. Юнги со всем согласен, что и подтверждает своим молчанием. Он хочет, чтобы Миен скорее продолжила. — Когда Чонгук оказался в приюте, я только начала там работать. И в какой-то день директор позвала меня к себе. В ее кабинете я и встретилась с председателем Чхве. Мы остались наедине, и тогда это меня чертовски испугало. Он говорил странные вещи, а потом внезапно начал свою историю. Они были знакомы с отцом Гука еще со школы и вместе учились в университете. И для меня было конкретным шоком слушать о любви между двумя мужчинами. Но он так спокойно и расслабленно об этом говорил, что у меня не было какой-либо возможности отреагировать. Он говорил что-то про обещание всегда быть вместе, но я и не заметила, как история окрасилась в темные тона. Миен ненадолго останавливается, чтобы сделать еще пару глотков кофе. — Окрыленный чувствами, он совсем забыл, что должен продолжать семейный бизнес. Тогда, как я поняла, он не был таким крупным, но все же. И, естественно, никто бы из его окружения не принял его предпочтений, особенно в то время. Председатель рассказывал, как боялся потерять этого человека, из-за чего все только усложнилось. Он обручился с женщиной, которую выбрали его родители, о чем отец Гука узнал позже и, представь, из газеты. И после этого все разрушилось. Председатель сказал, что предал его. Еще что-то про неопытность и трусость говорил. Прости, я не помню дословно. Юнги может лишь мотнуть головой, ожидая развязки истории. — Не хочется называть то, благодаря чему Чонгук появился на свет, ошибкой, но именно ее в ответ и совершил его отец. Он был так задет этим предательством, что переспал с первой встречной девушкой, которая оказывала ему знаки внимания. И он совсем не ожидал, что та забеременеет. И очень долго не признавал Чонгука и пытался его избегать. Но, видимо, со временем, он там что-то переосмыслил или вроде того. А председатель с самого начала стал присматривать за Гуком, чувствуя некоторую ответственность за случившееся. Собственно, за помощью в этом он ко мне тогда и обратился. Он, будучи публичной личностью, не мог лично взять на себя заботу о чужом ребенке. А еще он сказал, что такие семьи, как ваша, довольно опасны и готовы на многое ради денег пойти, поэтому Гук и должен тихо существовать подальше от всего этого. Тогда-то и началось активное спонсирование интерната. Миен останавливается, наблюдая за тем, как Юнги, гнущий собственные пальцы, о чем-то про себя рассуждает. Она слегка наклоняет голову, а потом двигает вторую кружку с кофе ближе к нему. — Ты хоть спишь? Юнги вздергивает подбородок на неожиданный вопрос и коротко кивает, на что женщина лишь поджимает губы, недовольная таким ответом. — И что? Просто решил себя угробить? — Скорей бы. На недовольное мычание Миен он не реагирует. — Знаешь, я рассказываю эту историю с некоторой надеждой на то, что у вас все получится иначе. Пусть я и не знаю, как. — Это невозможно. — Невозможно потому, что..? Юнги смотрит на учителя так, словно впервые ее видит. — Вы серьезно? — Вполне. Если Чонгук придет к тебе, то ты снова его прогонишь? И вместо признания в том, что он не сможет поступить с ним так снова, Юнги прячется за кружкой кофе и делает вид, что отпивает. — Он не придет. — Ошибаешься. Он не придет ко мне, не придет к Намджуну, потому что к нам у него вопросов больше нет. Миен говорит так, словно Чонгук сам просил это передать, слишком уверенно, что Мина даже пугает. Не сам факт того, что Гук вернется, а то, что он способен на такое после всего, что перенес. И мысли об этом внезапно что-то подпитывают внутри, медленно разъедая собственную беспомощность. Ровно пропорционально приобретенному мужеству Чонгука, Юнги теряет свое, но, наконец, приходит к тому, что так продолжаться не может. — Вы правы. — В чем? — Во всем, пожалуй. Миен бы гордиться собой, да ситуация неподходящая. — Тогда я спрошу еще раз. Как ты поступишь? Она не торопит с ответом и пока теребит в руках чужую кепку, обводя пальцем потрепанную временем нашивку. Она слишком волнуется, чтобы сидеть без дела. Юнги долго не отвечает, вспоминая, что утром у дома стоял печально известный ему автомобиль. Вероятно, люди Чунхо по какой-то причине снова активировались. Поэтому сейчас он выпрямляет спину, поднимает окончательно трезвый взгляд на женщину и забирает из ее рук кепку, тут же накрывая ей голову. — Поговорю с братом. — Что? — Я был на могиле дяди пару недель назад. И до этого несколько раз. И там всегда стоят свежие цветы. А когда я спросил смотрителя, то он сказал, что это Чунхо их приносит. Лично. — Что ты хочешь этим сказать? — То, что, кажется, его беспокоит что-то, и дело вовсе не в деньгах. Попробую рассказать ему эту историю.  — Юнги! Я поделилась с тобой не для… — Он же его сын. Просто мне кажется, что так будет правильно. У Миен не остается аргументов. Она выдыхает, прикрыв глаза, и тянется к сумке. Но Юнги поднимается первый и идет к стойке, чтобы расплатиться. Женщина тихо фырчит, но такой жест принимает, и они расстаются прямо возле кофейни. Учитель всю дорогу старается переключить свои эмоции, чтобы это не отразилось на других детях, и вспоминает, что нужно предупредить отдел кадров о том, что они могут продолжить искать замену спортивному тренеру для младших групп. Миен хотела предложить Гуку стать им, скорее попросить об этом, но сейчас совершенно точно неподходящий момент. Юнги садится за руль и вспоминает вопрос Миен, на который он так до конца и не ответил. — Как я поступлю? Он тянет это в пустоту салона и достает из кармана мобильный, где все еще открыта старая фотография. — Так, как захочет Чонгук. Юнги набирает номер Чунхо, который не отвечает с первого раза. Но в этот раз все иначе, в этот раз терпения в Юнги много, как и желания во всем разобраться. — Братишка, чем обязан? Теперь этот наигранный тон не кажется Юнги раздражающим. Больше похоже на то, что брат так защищается. — Хен, мы можем встретиться? — Зачем, Юнги-я? — Хотел спросить кое-что. И рассказать. Спокойный тон явно сбивает с толку старшего, так что тот даже запинается с ответом. — Приезжай в бар вечером. Выпивка за счет заведения. — Нет, хен. Там, где потише. И лучше как можно раньше. Снова пауза. — Это так важно? — Мы не те, кто созванивается по пустякам. Сам говорил. — Я отменю встречу в обед. Надеюсь, это что-то правда срочное, Юнги. — Да, жду адрес. На этом их разговор заканчивается, а Юнги остается только заскочить домой, чтобы прихватить кое-что. Когда приходит смс с названием ресторана, то Мин только закатывает глаза, потому что и здесь хену нужно выделиться. Одна чашка чая в этом месте стоит, как полноценный обед в любом другом, но не это сейчас заставляет волноваться. Через пару часов братья уже сидят друг напротив друга. Чунхо, в своем итальянском костюме, весь сияет богатством, и Юнги, который даже не думал приодеться подобающе этому месту. — И о чем ты хотел поговорить? Юнги взял себе только графин воды, так что сначала выпивает стакан жидкости залпом и концентрируется. — Я сначала хотел спросить. Почему ты так ненавидишь Анну? Чунхо хмурится, дергая узел галстука и наваливаясь на край стола. — Ты свое любопытство пришел удовлетворить или что? — Не совсем. Но тебе так сложно ответить? — Сложно. — А ты попробуй. — Что ты задумал? Юнги вздыхает, снимая кепку и тут же тряся чуть кучерявой макушкой. — Ты ответишь на вопрос, а я расскажу тебе все, что знаю про дядю. Как тебе такой уговор? — Мне всегда было сложно тебя понять, Юнги. — Мне тоже. Они смотрят друг на друга, продолжая терять драгоценное время, пока Чунхо не сдается. — Как мне еще относиться к женщине, которая разрушила нашу семью? — Что ты имеешь в виду? У Чунхо явно пропадает аппетит, и он двигает тарелку с какой-то баснословно дорогой жижей, похожей на суп, в сторону. — Знаешь, я любил своего старика, как никак. Каким бы идиотом я не был по молодости, он всегда был на моей стороне. И как бы я не старался выразить свою ненависть, он всегда был тем, кто приходит на помощь. Но я до сих пор не могу простить его за болезнь и смерть матери. — В каком смысле? Юнги знает, что супруга дяди тяжело болела долгие годы, и после очередной операции умерла в реанимации. Он помнит, как много было людей на ее похоронах и скорбь на лице брата, как не странно, тоже помнит. — Она всегда видела только его спину. Отец не любил ее и никогда этого не скрывал. А она страдала, потому что, даже заключив с ним брак по расчету, умудрилась влюбиться. И его безразличие в итоге свело ее в могилу. Твоя мать… Я знаю, что отец был частым гостем в вашем доме. Я ничего не мог разузнать, и до сих пор вся картина не складывается у меня в голове. Но я уверен, что у него была другая женщина, а когда всплыла информация про приют, то понял, что есть и внебрачный ребенок. Анна помогала им встречаться, она помогала рушить нашу семью. Что, по-твоему, я должен к ней испытывать? Чунхо не щедр на эмоции, когда серьезен. Он смотрит с некоторым укором, потому что приходится делиться подобным с Юнги. Хотя в их семье такое не принято, поэтому язык сейчас сам развязывается. — Хен. Все совсем не так. — Не пытайся меня запутать. — Да, ты подумаешь, что я несу полный бред, и я бы согласился, но просто выслушай. Юнги выпивает еще один стакан чуть нагревшейся воды и лезет в карман за прихваченными дома старыми фото. — Не было никакой другой женщины. И внебрачных детей тоже у дяди нет. Юнги мгновение сам смотрит на снимки, словно хочет запомнить, а после раскладывает их перед братом. — Посмотри на это. Чунхо, естественно, не понимает, к чему ведет Мин. А тот, кажется, окончательно разбирается во всем. Теперь ему ясно, почему дядя так поступил. Все дети, и свои, и возлюбленного, были для него важны. Он мог бы легко и невозмутимо привести Чонгука в свой дом и смело объявить себя его отцом, но не стал этого делать, потому что именно дети страдали бы от этого больше всего, Чонгук в том числе. Поэтому он и пытался спрятать его, предоставив шанс на лучшее будущее, чем то, в котором они перегрызли бы друг другу глотки. — Еще до нашего рождения, до свадьбы дяди, он был влюблен в этого человека. — Ты меня за дурака принимаешь? Чунхо лишь мельком смотрит на фотографии, тут же бросая их обратно на стол. — Просто выслушай, а потом будешь решать, верить или нет! Дядя любил этого мужчину. И был счастлив, как ты видишь. Но выбрал он все равно твою мать. Ее и вас. И всегда следовал принятому решению! Юнги немного повышает голос, чтобы брат снова не попытался сбить его с мысли. — Старик предал его, — Юнги тычет пальцем в незнакомого Чунхо мужчину. — А тот был в отчаянии, из-за чего и ошибся, только назло переспав с практически незнакомой женщиной. Юнги и сам понимает, что его рассказ сильно похож на сценарий какого-то мыла в стиле Санта-Барбары. Но от этого ни разу не смешно. — А через несколько лет этот человек погиб, а его ребенок, который появился на свет только из мести, попал в приют. И, видимо, дядю съедало чувство вины или что-то в этом вроде, поэтому он и спонсировал это место. Чтобы этот ребенок не расплачивался за чужие грехи и мог хотя бы претендовать на счастливое будущее. Юнги понимает, что именно это и происходит. Чонгук страдает совершенно незаслуженно, просто потому что кто-то считает себя правым, а кто-то невозможный трус. — Да черт возьми! Он даже не мог видеться с этим пацаном и общался с ним только письмами, потому что не хотел никого этим беспокоить. И тебя в том числе, хен. А перед смертью втянул и меня в это. Мин сам выходит из себя, потому что все слишком поздно осознает. Он видит недоверчивое смятение в немного поплывшем от пьянящей ситуации взгляде и понимает, что у самого сейчас точно такое же. — В ближайшее время я собираюсь отказаться от дома, — внезапно меняет тему Мин и снова лезет в карман джинс. — И ты сможешь сделать с ним все, что только захочешь. Можешь перевернуть его вверх дном, пытаясь что-то найти, и все уничтожить, как всегда мечтал. Но поверь, я уже сам нашел то, что нужно. Хен, повнимательнее посмотри на это фото, — тычет Юнги в парный снимок и поднимается с места, зная, что больше сказать ему нечего. — А теперь посмотри сюда. Он опускает рядом цепочку с кольцами и делает небольшую паузу. — Я думаю, что тот, кто все время приносит на могилу дяди свежие цветы, поймет, что со всем этим нужно делать. Юнги почему-то уверен, что у Чунхо нет причин ворошить подобное прошлое. У него нет причин рушить десятилетия работы этим старым и запутанным скандалом. Ему всего лишь так же нужно знать правду. — Но почему ты? — Что? Юнги резко останавливается, цепляя кепку обратно на макушку и глядя, как Чунхо вчитывается в гравировку на обручальных кольцах. — Почему он просил именно тебя? Мин опускает взгляд, только примерно догадываясь о причинах. Да и не просили его, а буквально вынудили. — Может, потому, что я сын Анны? Или потому, что я гей? Или потому, что я не имел интереса к семейному бизнесу? Честно, я понятия не имею, хен. Все вместе, скорее. Чунхо больше ничего не говорит, поэтому Юнги спешит скорее уйти и попытаться найти Чонгука, потому что тот и так достаточно сделал. Теперь очередь старшего прийти первым. Пусть он еще не знает, каким образом сможет искупить вину и возможно ли это, но он должен попытаться. Выкурив пару сигарет возле автомобиля, Мин пытается сообразить, с чего вообще стоит начать и где искать Чонгука. И он просто как безумный мотается по всему городу, по всем местам, где бывал Гук, с прозрачной надеждой встретить его хоть где-то. Он звонит Миен и даже Намджуну, но никто не знает, где парень прячется. «Он давал о себе знать, но так и не сказал, где находится.» Намджун даже не пытается мешать и честно делится с Юнги информацией, которой совершенно точно недостаточно. Юнги ищет его вторые сутки, пытается дозвониться и какой раз приезжает в квартиру Тэхена, который тоже ничем не может помочь. Очередной перекус вместо нормального обеда Мин совмещает с тем, чтобы выведать у охраны в студийном здании, не приходил ли Чонгук. Но провал ожидал и здесь. Юнги понимает, что теряет время, пока Чонгук, возможно, принимает для себя какое-то решение, которое пусть и будет справедливым, но фатальным для старшего. Он позволяет себе небольшую передышку, чтобы заскочить домой и принять душ, чтобы смело продолжить погоню за тенью. Он криво паркует авто, выкидывает очередную пустую пачку сигарет в урну возле лифта и, пока тот доставляет до нужного этажа, на время прикрывает глаза, якобы компенсируя недостаток сна. И не успев сделать и пары шагов, замирает прямо в дверях лифта, потому что Чонгук, сжавшись в комок, сидит под дверью, уткнувшись носом в колени. — Чонгук-а… Давно не мальчишка поднимает свой усталый взгляд, что буквально кричит о том, что ему нужна помощь, и что сил совсем не осталось. Юнги опускается перед ним на корточки, но все еще не решается коснуться. Имеет ли на это право? — Могу я войти? Гук спрашивает разрешения, хотя может на всех правах просто выбить эту чертову дверь. Юнги успевает только протянуть руку, чтобы помочь, но парень отворачивается и спокойно поднимается сам, избегая смотреть в наполненные тревогой глаза. Юнги пару раз вертит ключом и открывает дверь, пропуская младшего внутрь, а ее хлопок просто обозначает точку невозврата. Чонгук не заморачивается над тем, чтобы рассмотреть квартиру и, лениво разувшись, просто садится на диван в гостиной, что по прежнему завалена бутылками и прочим мусором. Юнги же совсем не до обуви. Он тихо шагает следом, стуча каблуками ботинок по пыльному паркету, и молча садится перед Чонгуком на журнальный столик, скинув на пол лишнее барахло. Они сидят друг напротив друга, не говоря ни слова еще пугающе долго. Чонгук, потому что не знает, с чего начать, а Юнги, потому что вряд ли может даже извиниться. — Я передумал столько всего, — хрипло начинает младший, заставляя хена вздрогнуть. — Но этого так много, что я совсем запутался. Чонгуку нужно высказаться, поэтому все терпение, что существует в Юнги, он использует прямо сейчас. Гук роняет голову на ладони, пытаясь собрать остатки сил, а потом снова поднимает и, для собственной уверенности, смотрит куда-то в район груди хена. — Я с самого начала знал, что все из-за денег. Ты этого и не скрывал. Я это отлично помню. Но… Но я думал, что все изменилось, хен. Разве нет? Ты бы мог и дальше прятаться, мог бы не покупать мне этот мобильный и, блять, не приходить тогда в парк. В смысле, не похоже, чтобы ты себя заставлял или… У Чонгука ломается голос, потому что грудную клетку сдавливает, а на глаза наворачиваются слезы. Он не проронил и слезинки за последние пару дней, что прятался в дешевом мотеле, но перед Юнги просто не может держать себя в руках. — Вы ничего и никогда мне не говорили. Что-то там решали, ты и сэм, и… Неужели вам не было интересно, что я думаю по этому поводу? Почему мое мнение для вас ничего не значит? Ваши секреты меня бы не сломали. Я не сахарный, не растаял бы! Тон голоса повышается и становится громче, что, может, даже и к лучшему. Парню нужно все это выплеснуть, и Юнги не может и не хочет его останавливать. — Ты исчез, и я терпеливо ждал. Ты сказал мне уйти, и я ушел! Ты сказал мне уехать, отправил меня на другой конец планеты, и даже тогда я сделал так, как ты хотел. И после этих долгих лет, когда я снова… Чонгук давится слезами и тихо прокашливается. — Когда я снова к тебе пришел, ты не посчитал нужным поговорить со мной. Просто, блять, пять минут твоего драгоценного времени! Сколько мне нужно было заплатить, чтобы ты, наконец, сказал мне правду? Почему, твою мать, она такая дорогая? Чонгука меньше всего смущает то, что слезы снова катятся по его щекам и, срываясь, разбиваются о покрасневшие содранные ладони. — И только тогда, когда мне уже нечем платить, кто-то, кто не ты, внезапно решает просветить меня. Человек, которого я и в глаза раньше не видел! Парень не выдерживает и закрывает лицо руками снова, зажмуриваясь и горбясь. А Юнги, словно привязанный к стулу смертников, не может отвести взгляда, прекрасно чувствуя, как в уголках глаз собираются ответные слезы. — Я так хочу тебя ненавидеть! Просто выкинуть тебя из своей жизни. Все выкинуть! Но не могу. Чонгук истерично смеется в мокрые от слез ладони, поднимая, наконец, свои покрасневшие и стертые глаза на старшего. — Даже сейчас, когда ты так смотришь на меня, я думаю только о том, что все еще есть надежда, и что ты, наконец, скажешь, чтобы я остался. Эта улыбка, разбитая и печальная, мокрая от горьких слез, больнее любого удара или слова. Но Юнги и ее недостоин. — Если тебе нужны эти деньги, то забирай все до последней копейки! Все забери, хен! Только не говори мне снова, чтобы я ушел… — Не скажу. Юнги, наконец, подает голос, осипший от напряженного молчания и такой нестабильный. Он проводит ладонью по мокрой и чуть липкой щеке Гука, стирая блестящие дорожки, ведет по шее и волосам, и тянет парня навстречу, крепко обнимая. — Я этого не вынесу, — не может остановиться младший, щекоча губами горячую шею Мина, но руки вытягиваются в ответ, ложась вдоль лопаток и цепляясь мертвой хваткой. — Я знаю, что мои извинения ничего не изменят, — шепчет Юнги, собственным телом ощущая чужую дрожь. — Но все равно, прости меня. За все прости. И он без подсказок знает, что важно попросить прощения, но это совсем не то, что ждет Чонгук. — Я люблю тебя, Гук-а. Кожу обжигает горячее дыхание парня, который обмякает в этих крепких объятиях и мычит что-то невнятное, сминая ткань черной футболки старшего и прижимаясь к нему только сильнее. — Хе-ен, — глотает остатки слез Чонгук, и не может перестать звать Юнги. — Я так тебя люблю. Юнги предстоит долгая работа над собой, над тем, чтобы не думать о том, что не заслуживает даже просто смотреть на Чонгука, что не может быть рядом с таким, как он. Из всей этой глупой и затянувшейся истории младший оказывается самым сильным персонажем, несмотря на реки пролитых слез. Юнги не знает, как придется платить за такой подарок судьбы по имени Чонгук, но готов отдать все что угодно и даже больше. Прямо сейчас он ждет столько, сколько нужно для того, чтобы Чонгук успокоился. Но, кажется, тот не планирует и пальцем пошевелить, буквально срастаясь с чужим телом, так крепко прижимаясь, поэтому Юнги отстраняется сам. Цепкие пальцы парня все еще держатся за ткань футболки, будто готов снова приклеиться, но немое предложение старшего устраивает его не меньше. Этот поцелуй чем-то напоминает их первый в кинотеатре, на том самом последнем ряду. Только в этот раз никто не сбегает и не пытается оправдаться. Сейчас это все, что их волнует и тревожит. Чонгук отпускает несчастную ткань и двигается ближе, чтобы обвить руками шею хена, оказаться еще ближе, если такое возможно. Он не знает и не задумывается, выдержит ли столик, но забирается на него коленями, съехав с дивана и опустившись на бедра Юнги, который занят лишь тем, чтобы доставить им обоим удовольствие. Он не помнит ни одного такого же сладкого и страстного поцелуя за всю свою жизнь, поэтому и сам в нем забывается. Он даже не слышит, как Гук сбивает со стола пустые бутылки, оглушенный ритмом собственного сердца. Его губы обветренные, искусанные и безумно горячие, будто у того температура. Но все это лишь волнение, из-за которого краснеют даже кончики ушей и липкая от пота шея. Если бы Юнги думал в верном направлении и тогда в студии, то заметил бы, что на поцелуй младший отвечает умело, умудряясь только этим завести вывернутую наизнанку душу. Им обоим есть, что обсудить, но они так устали от этих вечных разговоров, что по умолчанию расставляют верные приоритеты. Они не спешат, но все равно не могут успокоиться и дать хотя бы нормально друг другу вздохнуть. А когда это удается, и они тяжело дышат, соприкасаясь кончиками носов, то Юнги начинает терять в себе все человеческое, ловя на себе этот с поволокой искрящийся взгляд, но Чонгук немного остужает его пыл своим тихим смешком и легким поцелуем куда-то в шею. — Хен, у тебя глаза в кучку. Юнги закатывает глаза и тихо мычит, и совсем не из-за неуместного комментария. — Чонгук, что ты вообще, блять, такое? Юнги звучит как-то жалобно, не понимая, как младшему удается вмещать в одном себе столько благородства и очарования. Он снова делает всю работу за двоих, не давая старшему и шанса. Чонгук жмет плечами и внезапно затихает, не шевелясь. Юнги дает ему это время и только ведет ладонью по спине, да невесомо обнимает за талию. — Ты правда больше не попросишь меня уйти? Это неизбежно. И это одно из наказаний, которое принимает Юнги. Ему еще долго, если не всегда, придется бороться с сомнениями младшего, который имеет на это полное право и все основания. А Юнги нужно делать так, чтобы каждый раз убедительно развеять эти сомнения и дать как можно больше поводов для той самой улыбки, которая способна спасти человечество. — Ни за что. Но здесь же Юнги приходится честно признаться. — Даже если ты сам захочешь уйти, то я вряд ли тебя отпущу, уж прости. Он чувствует кожей долгожданную улыбку и жалеет, что не видит ее. А Чонгуку, на самом деле, и не нужно все это искупление и сожаление. Он хочет лишь того, чтобы его хен оставался прежним. Парнем со скверным характером, выкуривающим по пачке сигарет в день, не прощающимся при расставании и не желающим приятного аппетита. Таким, каким и был всегда. — От меня наверняка довольно странно пахнет, да? Чонгук выныривает из шеи старшего и, наконец, позволяет себе немного осмотреться. Квартира старшего довольно уютная, если не брать в расчет всюду раскиданные бутылки, которые создают неприятное впечатление. — Примешь душ? — Угум. Чонгук сам отлипает от Юнги, но с коленей его подняться не особо торопится. — Хен. — Что? — У тебя что, вечеринка была? Как можно столько пить? Юнги бы хотел, чтобы Гук не знал, как он справлялся с одиночеством, но такой погром спрятать очень трудно. — Хочешь сказать, что сам ни разу не притронулся к бутылке? Гук вспоминает череду глотков, что сделал когда-то из банки Тэхена, и решает, что это в расчет можно не брать, поэтому головой мотает, поднимая одну из бутылок, чтобы посмотреть, сколько в напитке было градусов. — И что же ты делал? — Все как всегда. Юнги совсем нетрудно догадаться. — Бегал. — Точно. А после этого, — машет Гук тяжелой стекляшкой и ставит обратно на стол. — Только хуже делается. — Я далек от спорта, а это нужно, чтобы заснуть. Юнги не старается увильнуть, умолчать что-то, не пытается говорить только приятные вещи. Он усвоил этот урок. — Больше не нужно. — Что? — Больше не нужно, — без труда повторяет Гук и показывает на себя пальцем, обозначая новый способ. Юнги сжимает челюсти, чтобы не продавить пальцами кожу на талии парня до синяков, и обессиленно упирается лбом в его плечо. — Гук-а, иди в душ. — Да. Но прежде чем отпустить младшего, Юнги вновь целует. В этот раз легко и без напора, просто потому что нужно. Им обоим. — Сейчас принесу тебе что-нибудь из одежды. Чонгук поднимается со стола и бегло осматривается, пока Мин не указывает на коридор. — Последняя дверь. Юнги провожает его, сворачивая в комнату раньше. И отсутствует буквально минуту-две, возвращаясь с небольшой стопкой чистых тряпок. После хлопка двери, кажется, оба впадают в легкий ступор, все еще не веря в происходящее. Чонгук роняет одежду на первую попавшуюся поверхность и встает перед зеркалом, упираясь руками в край раковины. И сейчас, выглядя малопривлекательно из-за красных подтеков, грязной блестящей кожи и спутанных волос, он все равно улыбается тому, что видит. Все также держа руки на раковине, он падает на корточки и пытается отдышаться, молясь, чтобы все это не оказалось гребанным сном. Он дает себе еще немного времени, прежде чем смыть с себя всю мотельную трехдневную грязь и, наконец, почувствовать себя человеком. Юнги же с минуту смотрит на закрытую дверь, а потом резко разворачивается, хватаясь руками за голову. Не это он себе представлял. Вместо наказания ему вручают подарок за подарком, и, при все еще цветущей к себе ненависти внутри, он не может не радоваться. Но он прячет улыбку и решает все же немного разгрести завалы и хотя бы проветрить комнату, на самом деле, просто что угодно, лишь бы скорее Гук вернулся. И он возвращается, в серой футболке и широких черных шортах старшего, с махровым полотенцем на мокрой голове, краем которого почесывает кончик носа. Юнги сдержанно убирает очередную бутылку в мешок и тут же отставляет все это в сторону. — Спасибо. Которое Юнги не слышит, да и кивает только на автомате. «Так, окейхорошоЛАДНО, он чертовски мил, но я слишком грязный, чтобы обнять его», — думает Юнги, когда сам Чонгук оказывается совсем рядом, перешагнув через остатки мусора, но так и не касаясь хена. Юнги расправляет руки, словно крылья, будто они у него не в пыли и каплях алкоголя, а в какой-то смертельной заразе. — Я тоже прежде приму душ. Чонгук еще пару раз проводит полотенцем по волосам и убирает его, тряся головой. Те волнистыми нитями покрывают макушку, своей длиной путаясь с ресницами. — Прежде, чем что? Да, Юнги никак не может понять, как все так у них складывается, но он не мальчик, что будет краснеть и заикаться по любому поводу. — Прежде, чем мы пойдем в кровать. Юнги руки опускает, уже не обороняясь, как Гук тянет к нему свои, но только за ткань над ребрами хватается, чтобы приблизить для поцелуя, до обидного максимально не касаясь друг друга. Комнату, кроме глухого шума улицы, заполняют громкие причмокивания и фырчание с легких усмешек. — Хен, душ. Еще поцелуй. — Да, минутку. Еще пара десятков таких же. И неизвестно, сколько еще времени проходит до того, как Юнги все же уходит в ванную, предложив младшему проверить холодильник. Не найдя в нем для себя чего-то привлекательного, кроме апельсинового сока, он делает пару глотков и, правда, чувствует, что конечности просят передышку. Он проходит мимо включенного напольного пылесоса, и, быстро посмотрев, что в комнате и как, забирается на мятую расправленную кровать, тут же хватая одну из подушек. Он обнимает ту всеми конечностями и думает, что ждет хена, при этом моментально засыпает в ту же минуту. Юнги действительно спешит, потому что хочет снова обнять Чонгука. Компенсировать и ему, и себе то несчетное количество объятий, что пропустил за все это время. Но никакое стремление не помогает Мину выйти прежде, чем Гук подчиняется усталости. Невероятно, что подобная картина действительно перед глазами старшего. Он сушит волосы, теперь не видя причин торопиться. Их вообще быть не должно, потому что они все-все успеют. Юнги, только сейчас вспомнив об одной чужой просьбе, уходит в гостиную за мобильным, вернувшись, убирает какие-то лишние тряпки с постели, немного расправляет одеяло и, забравшись к младшему, накрывает им их обоих. — Чонгук-а, — тихо проверяет Мин, но видит только сморщенный кончик носа и зажатые подсохшие губы. Подложив руку под голову, он с трудом сдерживает свое желание коснуться любимого. Тот устал и действительно нуждается в отдыхе. Его ресницы слегка дрожат, а кончики ушей мило подергиваются, заставляя Юнги улыбаться, как идиота. Тот сам ощущает, как слабость во всем теле медленно берет верх, поэтому решает не тянуть и быстро отчитаться. «Чонгук в порядке. И спасибо.» Юнги больше чем уверен, что Намджун поймет, за что его благодарят, поэтому звук на мобильном отключает, убирает его подальше и, все так же не отрывая взгляда от младшего, сам медленно засыпает, действительно впервые за последнее время не полагаясь на алкоголь. Первым из них просыпается Чонгук. В комнате светло, но ему сложно определить, прошел час или сутки. Он совсем не об этом думает, потому что на расстоянии в несколько сантиметров, к нему лицом, тихо сопит Юнги. Прямо как в тех снах, что иногда снились Чонгуку вдали от него. Парню хочется скорее разбудить старшего, но уже забравшийся под корку страх не дает ему этого сделать, так что он одергивает руку обратно, прижимая ее к груди. Дико глупо, но на случай, если, проснувшись, хен скажет ему уйти, он просто подольше посмотрит и получше запомнит его. У Гука уже болит бок, и хочется сменить позу, но даже этого себе не позволяет, только тихо ерзая на месте. Терпит все это до тех пор, пока Юнги внезапно глубоко не вздыхает и не протягивает руку, чтобы Гука к себе прижать. Последний носом в его шею утыкается и, с легкой усмешкой, обретает немного смелости для ответных объятий. — И давно ты не спишь? Голос только проснувшегося Юнги кажется младшему таким крутым и фактурным, что он не сразу отвечает. — Только проснулся. Он забывает и про ноющие ощущения в боку, так что только теснее пристраивается, путаясь в чужих ногах своими. — Как думаешь, уже утро? — Понятия не имею, — даже не старается Юнги, потому что его ничего за пределами этой постели не интересует. — Там мобильный… Чонгук тянется за устройством за спиной старшего, но тот запястье перехватывает и возвращает на прежнее место на своем теле. — Какая разница. Пусть хоть год прошел. Гук смеется, приподнимая голову и тычась носом в кончик острого подбородка, и крепче обнимает хена. — Столько не спят, хен. — А мы спим. — Тогда я не хочу просыпаться. Это звучит куда серьезнее всего остального, так что Юнги открывает глаза и встречается с немигающим взглядом Чонгука, который точно не шутит. — Нет, а вот этот все точно по-настоящему. — Мм? Переспрашивать уже ни к чему, потому что их так долго скучающие от одиночества губы снова соприкасаются, и обоим словно в разы становится легче. Трудно не заметить вьющуюся между парнями неловкость из-за большой недосказанности и с непривычкой быть вместе. Им еще предстоит заполнить эти пробелы и, кажется, оба знают точно, с какого начать. Чонгук перекатывается на спину под легким напором старшего и голову над подушкой приподнимает, потому что тот отрывистыми поцелуями дразнится, а Гуку эти губы нужны так сильно. Он помогает себе руками, притягивая хена за шею, полностью роняя на себя. Еще ближе, когда кажется, что просто некуда. Под одеялом становится очень жарко, а они все еще в одежде, от которой пока нет времени избавиться. Юнги языком по родинке под губой проводит и продолжает зацеловывать еще пахнущую кремовым гелем для душа кожу, заставляя младшего прикрыть глаза и отдаться ощущениям. Нежным, заботливым, какими они и должны были быть с самого начала. Небольшое колечко в ухе не дает Юнги покоя. Он цепляет его зубами, зацеловывая мочку и ниже по венке на шее, все еще не веря, что может делать все это. Он рукой пробирается под футболку, поднимаясь к ребрам, прикосновениями их пересчитывает, каждую деталь запоминая. Хочется знать и эту сторону Чонгука, потому что в их прошлый неправильный по любым меркам раз он не позволял себе обращать на это внимание. В этот раз он обязательно сделает все правильно, приведет это наслаждение только к улыбке и взаимным признаниям в любви. Ладонь сама опускается ниже, когда губы Гука снова просят поцелуй. Сантиметр, еще один, прямо под резинкой шорт, под которыми неожиданно не оказывается белья, которое Юнги совершенно точно отдал парню со всем остальным. И, кажется, под покровом эмоций, сам не увидел, как оно осталось лежать в ванной на стиральной машинке. — Ты не надел их. И это даже не вопрос, а так, просто чтобы обратить внимание на чужую распущенность. Юнги съедает смущенную улыбку Гука еще одним поцелуем и внезапно отстраняется, выпутываясь из теплых объятий. — Хен? Но тот молча поднимается с постели и покидает комнату, оставив его под одеялом с раздвинутыми ногами и заведенного. Ноги он сводит и слегка приподнимается к подушкам, ладонью на которые опирается, сжимая одну. — Ты что, хочешь, чтобы я их надел? Других предположений у Гука нет, но в руках Юнги, что возвращается почти сразу и по пути снимает с себя футболку, видно только какой-то тюбик и да, до младшего, наконец, доходит, что белье не надел он не зря. — Узнай я об этом раньше, поспать бы нам не удалось. Старший подает голос, подбираясь на четвереньках и метко припадая к опухшим губам своими, прижимая младшего к спинке кровати. Чонгук просто невозможен, хоть и кажется воплощением невинности. Это сочетание и заставляет Юнги терять голову, но та держится, потому что Гук прижимает горячие ладони под челюстью и мажет большим пальцем по неспокойному кадыку, видимо, просто по наитию, потому что если нет, то он точно чертов профи. Мин за воротник футболку чужую, которая своя, тянет, потому что полотна ему мало, нужно больше пространства для касаний, чтобы оставить метку за меткой на каждом сантиметре. Он футболку выкидывает в сторону и от одеяла на бедрах Гука тоже избавляется, уютно устроившись между ними. Он оставляет в покое тюбик, все внимание переключая на необходимую близость. Рука где-то на талии, блуждает и исследует. И если бы Юнги не был так увлечен и возбужден, то, может быть, и стал бы париться на тему внешнего вида, но. — Черт, какой же ты красивый, — не может сдержаться он, чувствуя, как чужие бедра сжимают по бокам. Чонгук смущается, проглатывая свои возмущения, потому что язык хена разгуливает в районе груди и за сосок цепляет, оставляя влажные блестящие следы вокруг. Ничего особенного, вроде, но у Гука уже голова кружится, потому что Юнги слишком ласковый, каким еще никогда не был. Или просто не показывал? Младший рад, что узнает и эту его сторону. Хен не жалеет поцелуев, не жалеет своего терпения, наконец-то ни о чем не жалеет. Подвернув резинку шорт, о которые ощущаемо потирается подергивающийся член Гука, который мычит и за руку хена обратно тянет. Ему слишком нужны эти губы, но и руки, что на месте остаются, стягивая последнюю деталь, тоже необходимы. Момент, и он уже «вышагивает» из штанин, совсем не стесняясь своего внешнего вида. Юнги рукой по животу крепкому ведет и по всей длине члена разок проводит, заставляя Гука цепляться за все, что под руками. — Полегче, — сипит он, тут же добавляя совсем тихо. — В этот раз... Их первый раз был ненормальным и сумасшедшим, пусть и по-своему ярким. Но Юнги усвоил и этот урок.  — Конечно, прости. Опасения Гука не оправдываются, потому что хен продолжает, в прежнем размеренном темпе. Он находит брошенный тюбик с каким-то гелем, так что оба смотрят на пальцы, по которым растирает немного. И как-то неловко, когда взгляды друг на друга поднимают, совершенно молча, а смазанные пальцы касаются между ягодиц сжатой мышцы. Гук кивает коротко, разрешая продолжить, тут же хватаясь за плечо, когда внутри себя чувствует пока только один палец. И странно, что мысли обоих так отличаются. Пока Юнги думает, возможно ли вообще стереть из памяти тот день в студии, Гук с неожиданной улыбкой рассуждает, что хен мог бы и не подготавливать его в прошлый раз, если бы действительно хотел обидеть. На простыни уже остаются мокрые следы от геля, когда все еще только начинается. Юнги компенсирует неприятные ощущения поцелуем, влажным и медленным. Он и не думает торопиться, но сам Чонгук просит большего. От разнящейся заполненности он прикрывает глаза и, губу закусив, прижимается макушкой к спинке, дожидаясь, когда на смену тянущему дискомфорту вернется наслаждение. Это происходит быстро и слишком неожиданно, с несдержанным стоном и столкновением горячих губ. Хен задевает нужное место и не думает оставлять его в покое, когда Гук так жмется, обвивая руками шею, сладко выстанывая что-то на ухо. Он нечестно водит языком по шее, слышно причмокивая, вымещая излишки скопившейся внутри нежности, даже не подозревая, как под бельем старшего, который-то его надел, все огнем горит и плавится. Но не это является центром внимания Юнги, ровно до тех пор, пока Гук не тянется к талии хена, пытаясь нащупать резинку штанов, и не шепчет о том, что не может больше ждать. — Прикоснись к себе, Гук-а. Но на это Чонгук лишь мычит, дотягиваясь только до бедренных косточек Юнги, и внезапно скулит, утыкаясь носом в его щеку, которую горячим дыханием обжигает. — Тебя хочу… Внутри, хен. И у хена этого крыша едет от такой просьбы. И ему следует подождать еще немного, но на это не остается никакого терпения. Пальцы больше не заполняют Чонгука, который сползает ниже на подушки, тяжело дышит и из-под опущенных век и с предвкушением наблюдает, как хен от штанов избавляется и новую порцию геля по собственному члену растирает, оставляя короткие поцелуи на бедрах младшего и где-то в районе колена. Так и ведет дорожку вверх по внутренней стороне бедра, пока языком не смахивает пару упавших на живот капель смазки, что напоминают о том, как возбужден Чонгук. Тот упирается пальцами в грудь Юнги и дыхание задерживает, глядя то вниз, то на его сосредоточенное лицо, когда он для удобства под коленом рукой придерживает, больше раскрывая младшего, и головку между ягодиц приставляет, тут же проникая внутрь. Уже ладонями Гук упирается в напряженную грудь, но тут же понимает, что не остановить хочет, а продолжить, так что тут же скребется по ребрам, пытаясь к себе старшего притянуть. И тот сверху нависает, медленно оказываясь все глубже, пока с губ младшего не срывается громкий стон и что-то на английском, что напоминает Юнги о каком-то порно. Только оно ни за что не сравнится с тем, что происходит сейчас и между ними. Внутри все еще тесно, и только смазка позволяет легче двигаться, не причиняя лишнего дискомфорта обоим. Юнги целиком задерживается внутри, когда Гук окольцовывает его конечностями и молит о поцелуе. Все, что угодно. Юнги готов дать все, чего он только не попросит. Поцелуй, объятия, себя и свое сердце, и даже жизнь, если потребуется. Только одно его слово. Только вот дело все в том, что младший и так уже все присвоил, отдавать просто больше нечего. Чонгук скребется по спине хена, пока они сливаются в страстном поцелуе, жадном до безумия, и не желая даже губы отпускать, мычит прямо в них и бедрами двигает, немного свыкнувшись с ощущениями внизу. Юнги взмокшие волосы младшего ладонью со лба зачесывает, засасывая кожу на шее, прямо под челюстью, и бедрами навстречу двигается с первым толчком. Хнычет Чонгук не из-за боли, которая лишь обрывками дает о себе знать, а от невероятных ощущений, что заставляют кожу покрыться мурашками, а голос ломаться. — Хе-н! Юнги набирает темп, размеренный, но проникает основательно до упора, заставляя Гука подскакивать на месте. Тот старается не сжиматься, но получается плохо, с чего Мину совсем нехорошо делается, только в самом замечательном смысле. Он чувствует, что не протянет долго. Знает это с самого начала, но и младшему немного остается, потому что весь живот заляпан прозрачной смазкой, что сочится из члена, к которому так и не притрагиваются. Им остается только сорваться, потеряв голову, до нескончаемых толчков и так глубоко, что, кажется, просто невозможно. Гук стонет, срывает голос и пальцами мнет поясницу и ягодицы старшего, прижимая к себе и зажимая собственный нетронутый член между их телами. — Не могу… А-ах! Сперма пачкает грудь и пара капель попадает на плечи. Из головки продолжает сочиться мутное семя, когда Юнги привстает и, ладонями бедра обхватив, вбивается в Гука на последних скоростях. Глаза застелены пеленой, а в голове одни фейерверки, взрываются и оглушают. Младший дугой выгибается от дополнительной стимуляции и руками по постели возит, борясь с ощущением, что вот-вот сломается. Так хорошо, что даже плохо, ощущение предобморочного состояния, потому что это какое-то безумие. Он чувствует внутри что-то горячее, как старший заполняет его, так что сжимается в судорогах, выжимая все до последней капли. Юнги хрипит, кажется, что-то матерное, и голову запрокидывает, но только на мгновение, потому что вид извивающегося под ним Гука ни с чем не сравним. Их нежность все равно привела к какому-то сумасшествию, покрасневшей от засосов и царапин коже, к глубоким вздохам через раз и высшей степени наслаждения. Остается одна маленькая деталь, чтобы окончательно раствориться. Юнги отпускает ноги младшего и падает вниз на локти, цепляя губами кончик подбородка, а следом и искусанные губы, которые с остатком сил отвечают взаимностью. — Чонгук… Тот открывает свои темные и большие глаза, все еще находя силы касаться старшего. — Я люблю тебя. Простые слова, что чуть не заставляют парня плакать, потому что это не очередное «уходи». Руки за шею снова цепляются, а губы просят еще больше поцелуев, хотя им обоим все еще трудно дышать. — Я тоже, — прямо в поцелуй, жадно требуя всего и сразу. — Так тебя люблю. Покрытая испариной кожа липнет, оба ощущают себя такими грязными, но на это настолько плевать, потому что на лицах улыбки, а на сердце, наконец, по-настоящему спокойно. Словно мягкий бриз после стихийного бедствия. Уже на чистой стороне постели, в белье и шортах, они лежат еще очень долго, не имея возможности отпустить друг друга. Юнги находит этот момент самым подходящим для разговора, для того, чтобы поведать Чонгуку всю правду, которой так много. — Поверить не могу, что они правда были вместе, — бормочет Гук, пытаясь разобраться с таким потоком информации. — Это единственное, что тебя шокирует? Юнги думал о том, что парню будет неприятно узнать о том, что его появления на свет никто не ждал, но он точно не в том возрасте, чтобы принимать это слишком близко к сердцу. Ведь тот, кто его действительно волновал, лежит сейчас совсем рядом и не упускает момента лишний раз прикоснуться. — Просто нужно было рассказать мне все раньше. — Да. — И тогда бы это все так не запуталось. — Я был дураком, Гук-а… — И тогда бы тебе не было так одиноко… Юнги почти отвечает очередным «да», пока Чонгук водит носом по его щеке, но быстро осознает смысл сказанного. — Что? — Ты ведь один остался. Кажется, у Юнги сердце останавливается. Насколько чистой должна быть душа человека, доверие которого буквально предали, раз в такой момент он снова беспокоится о других. — А что насчет тебя? Чонгук мотает головой и приподнимается на локте, ловя растерянный взгляд старшего. — Меня много кто поддерживал, хен. Учитель, Намджун со своей семьей и даже Тэхен. Юнги нечего на это ответить. Он мог бы сказать про Хосока, но единственное, что действительно держало его на плаву, это бесконечная работа, бутылки в гостиной и рассказы Миен о том, как поживает Чонгук. — У тебя удивительная способность заставлять меня чувствовать себя жалким. Но я это заслужил. Юнги прячет глаза в согнутом локте, чтобы совсем не ослепнуть от чужого сияния, а Чонгук не упускает момента для поцелуя. — Да, это твое наказание. — У тебя странное понятие о наказании. Но младший только плечами жмет и ждет, когда хен вернется из «укрытия». — Ты правда собираешься отказаться от дома? — Да, — без сомнений отвечает Юнги, убирая от лица руку. — Глупо было полагать, что это место так много для меня значит. А вот тебе ни к чему отказываться от тех денег. — Они мне не нужны. — А интернату? Огонек интереса загорается в выразительных глазах, требуя пояснений. — После твоего выпуска интернат больше не спонсируется. Так что ты мог бы… Юнги не продолжает, потому что видит, как Гук активно что-то про себя обсуждает. — И что насчет спорта? Мог бы и в это вложиться, к примеру. Юнги только подкидывает дров в эту печь, и те мигом охватываются пламенем заинтересованности. — Ну и велосипед себе купишь. Чонгук хмурится, не сразу понимая этой шутки, пока не вспоминает про историю с подаренным дядей велосипедом и детской искренней обидой на неугодный подарок. — Два. — Ага. Оба тихо смеются, продолжая нежиться в постели, в объятиях друг друга, наконец, перешагнув через все недомолвки и препятствия. А с остальным и уже незначительным они могут разобраться и позже. Тоже вместе. Людям не дано принимать только верные решения, из-за сомнений и банальных страхов. Но просто иногда следует задаваться вопросом, а не пожалеешь ли об этом потом, если так просто поддашься им? Потому что лучше, чем сожалеть всю жизнь, то, что ты будешь знать, что сделал все, что было в твоих силах. Что, даже если ничего не вышло, ты выложился на полную. Но, на самом деле, старания всегда окупаются, а искренность не дает им кануть в лету.