Алтарь

      Мне в последнее время нездоровилось. Ремиссия благополучно ушла вместе с зимой, хотя в Зоне было так же холодно, как и всегда. Я постоянно просыпался от того, что кто-то громко говорил что-то прямо рядом со мной. Но никого нет. Никого, конечно, нет, это только моя болезнь, я знаю, что я болен. Но невозможно не верить в то, что знаешь наверняка. А наверняка — голос был, кто-то меня разбудил. Этот кто-то может взять меня за руку, может говорить со мной, может покалечить меня, запутать. Может помочь, может помешать, второе — чаще. Еще он может размножиться. Может привести других, или, всё же, каждый из них — одно и то же существо. Существо, которое не существует, но в которое я не могу не верить. Еще оно открывает мне двери. Я знаю, что туда нельзя, но иногда не могу не входить, просто потому что деваться больше некуда. Или сознательно хочется сбежать. Эти несущества могут даже открыть для меня дверь, если я хорошо попрошу. Но так лучше не делать. Лучше думать, что всё это нереально, всё это болезнь и не более, и я так думаю. Но не могу не верить.       Когда я попал сюда — в «Грех», почти случайно, я думал, что мне стало легче, но это, видимо, и была ремиссия. Теперь всё возвращается. Но отсюда, по крайней мере, я уже никуда не денусь. «Грех» меня ни за что не отпустит. Хотя, вероятно, здесь я окончательно сойду с ума. И всё же это лучше, чем постоянная враждебность и непонимание. Меня вышвырнули даже из «Свободы». Не то чтобы прямо официально. Скорее просто выжили, выкурили, избавились. Конечно, я их напрягал. Никто не любит психов. Лучшее, на что способны люди по отношению ко мне, — игнорировать. Когда я был ребенком, была еще, конечно, жалость, снисхождение. Но в Зоне такого не встретишь. Презрение — да. А греховцы спокойные и замкнутые, им не нужны пустяковые людские чувства и отношения, у них есть своя цель. Честно говоря, мне на это плевать, я с ними только оттого, что другие не примут.       А еще греховцы больные. Только по-другому, не как я, они как бы заодно с Зоной. Не знаю, как это правильно выразить. По ритуалам похоже на то, что они ей поклоняются. Но на деле у них будто бы какие-то взаимовыгодные отношения. Хотя так тоже неверно будет. Я не воспринимаю Зону каким-то ментальным существом, а сравнить мне есть с чем. Так что «Грех», скорее всего, какими-то своими магически-практическими способами приживается на аномальной территории Зоны так, что она не убивает его адептов. Не всех, конечно. Не у всех получается стать избранными. Не знаю, каким образом это получилось у меня, я ни во что толком не верю, хотя с другой стороны верю во всё. Меня стали бояться мутанты, хотя это самая простая и ясная особенность всех греховцев. Выбросы меня не убивают, но и не исцеляют, как некоторых других. В остальном ничего необычного я не получил, разве что иногда что-нибудь непроизвольно предсказываю, но это бывало и до того.       У Мастера Ворона и других первых нет глаз и страшно изуродованы лица. С ними рядом трудно находиться и совсем трудно воспринимать их людьми. Это, в общем-то, и не требуется. Они — часть Зоны. Им просто не нужно быть людьми. Им нужно собрать и уничтожить информацию о Зоне. Иногда нам кажется, что они — проявление воли Зоны. Не как живого существа, но как объекта, связанного с информационным полем и имеющим в нем какое-то подобие сознания, а потому — воли.       Я запутался в мыслях и выбрался из спальника, оделся и вышел из комнаты. В подземелье было гулко, но очень тихо, хотя я неясно ощущал присутствие всех своих собратьев, но это скорее как на кладбище среди могил, чем в обжитых и людных помещениях. Мертвенная тишина, жуткая. Раньше меня бы от такой обстановки забило страхом, но сейчас мне было просто наплевать. Это фактически мой дом, я здесь живу. И угрозы нет. Хотя, бывает, прибегают воевать сталкеры, которым «Грех» чем-то не угодил, но надолго их не хватает. Давно не прибегали, значит, скоро будут. А может и не скоро. Я побрел по коридору, стараясь не очень шуметь в этой покойной тишине, но под ботинками хрустела мокрая ржавая крошка. Мне хотелось выйти наружу. В голове гудело. По коридорам шатались призраки, то ли галлюцинаторные, то ли настоящие. Мои, наверное, не молчали бы. Значит, настоящие. За тоннелем, полным аномалий, ярко сиял дневным светом выход, отражаясь в лужах. Я обошел все эти «трамплины», «карусели» и «электры». Они не особенно реагировали на меня, но обходить аномалии это сталкерская привычка, я не так давно в рядах «Греха».       Снаружи меня встретил дозор в лице Анубиса. Хотя лица его как раз не видно под маской и капюшоном, только глаза, хитрые, раскосые и жуткие, полностью черные. И я вспомнил, что как раз начал думать об их глазах, но сбился. Да, у первых греховцев глаз нет совсем. Они пережили еще первый взрыв на станции, а там и второй. У новобранцев уже другая история. Вообще-то, у каждого своя, но некоторые похожи. Многие здесь — жертвы экспериментов ученых. Некоторых «Грех» освободил из лабораторий во время поиска и уничтожения документов, другие приблудились сами, как Анубис или я. У нас вообще с ним особые отношения. Вроде солидарности или даже дружбы. Хотя он здесь намного дольше меня и пришел из «Долга». Его тоже вышвырнули. Поэтому он относится ко мне как к товарищу по несчастью. Но его выгнали, когда узнали, что он сбежал из лаборатории — тоже был подопытным у ученых. Поэтому ему прямая дорога в «Грех» была, а к тому моменту он уже о них знал. Я же только слышал байки и вообще случайно пришел сюда. Как говорят Мастера — Зона привела.       Анубис мне и рассказывал о глазах. О том, что у первых новобранцев тоже забирали глаза, чтобы Зона дала им своё зрение. А Мастера, не смотря на пустые дыры глазниц, видели прекрасно и получше всех нас, зрячих. Только вот новобранцы зрение не обретали, некоторые даже умирали. Видимо, недостаточно испытаний прошли — так говорил Анубис. Поэтому Мастера оставили эти зверские практики, не получив результата, и перешли на другие. Из особых Чернобыльских растений и артефактов создавалась специальная краска, ею в ходе ритуала татуировали белки глаз новобранцев. И они получали что-то вроде зрения в темноте и сквозь предметы. Анубис был одним из первых, кому провели такую процедуру, только ему забили, кажется, и радужку, из-за чего он тогда ослеп, но потом у него всё же открылось это «абсолютное зрение», как у Мастеров. Меня же пока не тронули, и я ходил как чужой среди всех этих черноглазых демонов. Мастера имели обо мне какие-то свои представления с самого начала. То ли из-за моей болезни, то ли из-за глаз, которые у меня изначально ненормальные — один синий, другой карий. Помню, меня в детстве вечно мучил вопрос — который из них мой, а который их, тех, которые несущества? Мне казалось, что мой — карий, а их — синий, странный, светлый, яркий. Но хотелось, чтобы было наоборот. Хотя в карем было небольшое светлое голубое пятно, а в синем несколько карих точек.       — Доброй Зоны, — сказал мне Анубис и махнул двумя пальцами под козырек, правда, козырька у него никакого не было, только глубокий капюшон.       — Угу, — тихо отозвался я.       Не люблю разговаривать, мне неприятно слышать собственный голос, к тому же я говорю как-то неразборчиво. Наверно, потому что редко. Анубис, длинный, худой, весь в черном, прищурил в улыбке глаза. От него постоянно перло какой-то дикой силой, не таким пси-воздействием, выносящим мозги, как от Мастеров, а именно силой. Не знаю, физической или моральной, а скорее всего — и первой, и второй. Он многое прошел, пережил и выдержал. Такие как Анубис — металлические люди, стальные. Их можно согнуть, хоть и с трудом, можно постараться и сломать. Но потом можно и переплавить, кому-то нужна помощь, кто-то справляется сам. Но они металлические. Они способны всё пережить и остаться твердыми и сильными. Он еще довольно молод, хотя я не видел его лица, но глаза, взгляды, движения, голос. Не больше тридцати. А еще, конечно, поведение, он не совсем адекватный. Но здесь все такие.       — Где твое оружие? — поинтересовался Анубис, лукаво глядя на меня. Он смотрел так почти всегда, насмешливо, то ли просто такие глаза, то ли действительно видел меня насквозь и знал всё наперёд. Но зачем тогда спрашивал?       Я кивнул головой, указывая назад, на подземелье. Мне не хотелось объяснять ему, что я вышел просто так, потому что вздумалось. Он прищурил глаза и склонил голову на бок. Его ощутимая сила пошла плавными волнами. Я чувствовал, что он хочет внимания, хочет поиграть, с ним такое бывает, он как собака. Но у меня сейчас на это настроения нет. Да и с ним играть себе дороже, он запросто может что-нибудь сломать, в прошлый раз сломал мне три пальца. Его игры больше похожи на битвы, причем не на жизнь, а на смерть. Хорошо, что среди Мастеров есть знахари. Только исцеление происходит в ходе таких ритуалов, что я бы лучше больной походил, рано или поздно заживет. Но с Мастерами лучше не спорить. Как и с Анубисом. Он почти Мастер.       — Поиграй с химерой, — посоветовал я. — Я тебя подменю.       — Ха, — гаркнул он. — Химера после моих игр оставила нору за холмами и ушла со своим выводком куда-то за Дикую территорию.       Я укоризненно посмотрел на него. Он перестал улыбаться и застыл, глядя вдаль своими страшными глазами красивой формы. Я побрел прочь, свернул налево и пошел к дому. Там слышался тихий разговор, мне бы чаю, но не хотелось заходить мешать им. Вдалеке залаяли и завыли псы. В сотне шагов от меня раздался такой же вой, абсолютно точно такой же, ничем не отличить от собачьего. Я обернулся. Под одной из высоких раскидистых ив, которые росли у нас тут перед туннелем, ведущим в подземку, стоял Анубис и завывал во всё горло. Громко и страшно, меня пробрал неприятный озноб. Я обошел дом, в стороне был еще один, с провалившейся крышей, а вокруг всё это заросло кустами, травой, деревья высокие, пышные. На них даже жгучего пуха нет, чистые и зеленые. В кронах шумит ветер, здесь тихо и хорошо. Редко стреляют.       Уходи отсюда. Ты должен идти.       Тебе нечего делать.       Ты никому не нужен.       Спорить я с ними не стал. Но и уходить не собирался. Лучше, конечно, было отвлечься, пока эти не разошлись, но не на что. Я люблю играть в ножички. Пошарил по карманам. Нет. Наверно, оба остались в конуре. Один большой, военный — настоящее холодное оружие. Другой маленький, складной, старая «белочка», он у меня еще с детства. У этого ножа дурацкая история, как у всей моей жизни, и за эту историю я его не люблю, но как вещь просто обожаю — играть хорошо. У меня был младший брат, совсем здоровый, не то что я, и вот он очень хотел «белку», в то время все хотели и страшно завидовали товарищам со двора, у кого такие ножи были. Я тоже просил, но мне сразу категорически отказали. И малой просил, а ему отказывали из-за меня. Конечно, один больной на голову в семье, так куда другим детям опасные штуки покупать, мы же все вместе играем. Сейчас-то я всё понимаю, а тогда я их всех ненавидел. И не так из-за того, что нож не купили, а из-за того, что не могли как-то по-другому отказать брату. Они ему меня в причину поставили. И он так на меня обиделся, всю жизнь волком глядел, уже и не помня, от чего.       Тебя все ненавидят.       Он придёт за тобой.       Он не забыл. Он здесь. Он знает.       Он идёт к тебе.       Так вот, дело было одним летом. Опять сидели во дворе, играли в ножички. Меня в игру не пускали, как обычно. Но у нас во дворе был пацан Виталька, Лис, рыжий такой, мелкий, серьезный, самый умный. Он со мной иногда играл, когда никого не было, мы за гаражами прятались. Он мне и ножи давал, и что угодно, а ножей и всяких крутых штук у него было дохрена, отец военный, да еще охотник. Лис понимал и чуял, когда мне можно давать ножи, а когда нет. Он всё очень тонко чуял. И вот у него было три ножа, два редких — «лисица» и «пантера», и один как у всех — «белка». Вот эту-то самую «белку» Лиса и украл мой брат. А я украл её у брата потом. Такая вот история. Лис не очень расстроился, что его «белка» потерялась, он ко всему относился философски, ему это легко было — у него было всё. Здоровье, красота, ум, хорошая семья, деньги, он делал что хотел, получал что хотел. Но мне казалось, что он знает. Знает, а виду не подаёт. Еще и эти твердили мне в оба уха, вот как сейчас…       Он знает.       Он идёт за тобой.       Он ищет. Он отомстит.       Да-да, пусть знает, пусть идёт. И тут я замер. А на тот момент я уже полунепроизвольно шел обратно к подземелью, чтобы взять нож. Но мне вдруг стало очень страшно. Такое бывает. Паническая атака, и ничем это не успокоить. Лис мертв уже несколько лет. Он был военным, как отец. В Чечне полег. И вот сейчас мне показалось, что он действительно может взять и прийти. А что, бывают же зомби… Вот только он в Зоне никогда не был. Но мало ли…       Он придет за своим ножом.       И вскроет тебе горло.       Во всём виноват младший. Убей его.       Лис пришёл к нему. Лис в нём. Лис тебя ищет.       Я стал про себя описывать всё, что я вижу, чтобы отвлечься от них и уцепиться за реальность. Врач еще когда-то советовал считать, но тогда у меня перед глазами начинают скакать разноцветные цифры, и я сразу впадаю в бред. Я вижу иву. Очень большую. Ветки как зеленые волосы, колышатся на ветру. Дальше вторая ива. Рядом с ними стоит Анубис, весь в черном, в руках винтовка, глядит на дорогу. Кочки, поросшие травой, еще несколько деревьев и дорога. Идти в одну сторону — будет еще несколько домов. В другую — железнодорожный мост, под ним блокпост. Иногда наш, иногда военных, иногда сталкеров. Военных давно не было. Прямо за мной сейчас дом, там всё ещё разговаривают. Дальше, перед ивами, справа — туннель, уходящий в холм, вход в подземелье.       Вроде бы отпустило. Анубис не обратил на меня внимания, когда я снова вошел в подземку. Под ногами хлюпала вода. Шуршали аномалии. От них всегда так приятно пахнет озоном. Опять эта особая атмосфера нашего подземелья. Тишина, присутствие и всё в разреженном лёгком пси-поле, как в тумане. На всякий случай надел бронежилет, разгрузку и взял оружие. Раз уж шляться снаружи, пусть будет. Греховские броники хорошие — не очень тяжелые, но достаточно прочные. Еще, слышал, заговоренные, но это, думаю, дело веры. Я вернулся за дом, нашел место, где поменьше травы, такое как раз под деревом было, у корней, расчистил его, сел и стал бросать «белку». Но скоро рядом со мной не пойми откуда возник Анубис, я с перепугу схватился за пистолет, его быстрее всего было достать и применить.       — Что? — спросил я, глядя на него. В голове стучал пульс испугавшегося сердца.       — Что дергаешься? — опять его насмешливый взгляд. — Не почувствовал?       — Нет. Отвлекся.       Он наклонился и подобрал нож. Повертел в руках, примерился, взвесил, сел напротив меня и шустро с ногтя с тройным переворотом отправил его острием в землю. Серьезный противник. Я не сомневался. Как-то раньше он не играл со мной в ножички, это для него слишком скучно. Я взял «белку» и запустил с локтя, но встряла она слабовато. Анубис решил провернуть высший пилотаж и поставил острие на нос, затянутый в плотную ткань маски, но всё равно, наверное, было неприятно, он зажмурился и наморщил переносицу. Р-раз, и нож красиво торчит из земли.       — Сыграем по-серьезному? — предложил я.       — Сыграем, — тут же согласился он, хватая «белку». Даже не спросил, как.       И тут же махнул ножом прямо перед моим лицом. То есть он как раз махнул с расчетом попасть по лицу, только я каким-то образом успел отклониться, слабо треснувшись затылком о дерево. Как всегда у Анубиса свои игры и свои правила. Я рванулся в сторону, вскочил на ноги и отшатнулся от очередного стремительного маха. Сила Анубиса сбивала с ног, но я привык и не сбиваюсь, у меня тоже сил хватает. Мне еще отец говорил — голова слабое место, значит, тело должно быть сильное. Это он меня агитировал на лечебную физкультуру ходить. Я хотел на боевые искусства, но туда меня, ясное дело, не пустили. Зато меня многому научил Лис.       Анубис со всей дури размахивал ножом у меня перед носом, я только успевал шарахаться. В ножевой драке главное уметь уклоняться. Пока он просто дурачился, выплескивая переизбыток своей энергии. Но когда он вдруг нырнул вниз и свистнул ножом мне по ноге, стало не смешно. Хотя и до этого было не особенно. Благо «белка» старая и тупая, и он только порвал штанину и немного поцарапал выше колена с внутренней стороны ноги.       — Ну всё! — крикнул я и попытался забрать у него нож.       Он бросил на меня бешеный взгляд, рванулся навстречу, перехватывая руки, и повалил на траву. Замахнулся и со всей дури всадил лезвие в землю. В землю только потому, что я изо всех сил рванулся в сторону, а держал он крепко. Не смог бы сдвинуться — нож бы у меня из башки торчал. Вот придурок ненормальный. Несколько минут мы боролись, я пытался перехватить его руки, а он — прирезать меня. Я не чувствовал, что он хочет меня убить. Это смог бы понять. Но я вообще ничего не чувствовал. Ему было только весело. Ему было абсолютно всё равно, убьёт он меня или нет. И тут как назло сдавило голову, перед глазами перемешалось, я с трудом различил несколько картинок: подземка, вспышки огнестрела, Анубис, без маски, но лица его я не разглядел, оно было всё перепачкано кровью, он снимал перчатки и смотрел на свои ладони. Всё это пронеслось за долю секунды, я успел увидеть очередной его удар и уклониться, остановив его руками. Наконец мне удалось удобно ухватить его за запястье, и я тут же оттянул его руку назад, перехватывая вторую, и он просто повалился на меня, ткнувшись своим затянутым в ткань носом в мой нос. Я лежал и крепко держал его, пытаясь перевести дыхание. Удивительно, как он меня не убил и не покалечил. Оказывается, я в неплохой форме, только сердце дико колотится, даже больно. А у него даже не сбилось дыхание.       — Как, зрячий, третий глаз не чешется? — спросил он.       И тут я действительно ощутил, что лоб как-то неприятно остро болит. Таки порезал меня, тварь. Я выжал у него из руки свою «белку», сбросил ненормального с себя и прижал пальцы ко лбу. Больно. Кровь липкая. Я обернулся и подарил ему злой взгляд.       — Что смотришь? Это не я.       — А кто?       — Откуда мне знать? У тебя зрачки разъехались, а на лбу дернулось что-то, и кровь пошла. Если бы это от меня было, там была бы не царапина, а рукоятка торчала.       Рассуждал он справедливо и вроде бы даже с серьезным видом. Да только во что верить — в то, что во время ножевой драки получил порез, или в то, что он там вдруг сам каким-то образом появился? По-моему, очевидно. Анубис либо врет, либо сам не замечает, что делает. И то и другое одинаково плохо. Я встал, собрался уходить.       — Стой. — Сказал он. — Что ты видел?       Я подумал, говорить ему или из вредности промолчать, но обиды как-то неуместны были. Покалывало в ноге, резало во лбу, и щекотно сползала вдоль переносицы медленная капля крови. Я утер её согнутым пальцем и всё-таки ответил.       — Кровью умоешься.