charge.

Верона.

Дом Капулетти. Гостевая комната.

      — Оставьте ег… — отчаянный крик утонул в ладони. Меркуцио держали. Двоим слугам, имена которых сейчас не имели для родственника князя Эскала никакого значения, с большим трудом удавалось сдерживать пыл Веронского юноши. Вороные кудри то и дело мешались перед глазами. Вокруг них полыхало. В алом доме, где каждая деталь пестрила оттенками красного, будь то массивный шкаф с грубой резьбой на дверцах, затоптанный ковролин, диван с бархатной обивкой, или плотные портьеры, что скрывали кровавыми лоскутами происходящее в комнате от посторонних глаз, накалялся даже воздух. В нескольких шагах от схваченного Меркуцио стояли Граф Капулетти и Тибальт. Первый был способен вогнать колышком в землю любого присутствующего одним взглядом. Потому Тибальт не придумал ничего лучше, как встать к нему боком, поднять голову, оставив взгляд где-то на потолке, а дрожащие кисти рук сцепить у себя за спиной. Гордая солдатская поза? Нет. Лишь отдалённое сходство. Понятие чести, к которому Тибальт относился чересчур трепетно, не позволяло опустить взгляд, как бы ни хотелось. Не позволяло также спрятаться где-то в углу, позволить страху, умело управляющемуся в груди своими скользкими лапами, перерасти в панику. Но хотелось неимоверно…       — Жалкие отродья, — глава семейства сделал несколько шагов. Слова ядом лились по комнате, рычащий бас едва глушился киноварью обоев с белым орнаментом. Капулетти встал вплотную к Тибальту, медленно поднял голову. Взгляд всё ещё был прикован к потолку — Как ты посмел заниматься отвратительными греховными утехами с… — вся тяжесть его взгляда после крика обратилась на Меркуцио. Тот, в свою очередь, растрёпанный и запыхавшийся, сильнее заключил в тиски пальцев ткань одеяния одного из слуг. Его нетерпение, ненависть и отчаяние выдавало шумное дыхание. Руки от напряжения будут ныть и дрожать от слабости. Ему же нет дела. Всё: дрожь в конечностях, синяки и ссадины, авторы которых — «любезные» слуги Капулети, даже чёртовы следы от удушья на шее, оставленные самим Графом в порыве гнева более часа назад — всё это не имело ни малейшего значения. Меркуцио знал одно — Тибальту достанется в сто крат больше. Больнее. Мучительнее.       В подтверждение этих мыслей, Капулетти резко развернулся, толстым пальцем надавливая прямо в грудь Тибальту. Толчок был ощутимый и внезапный, пришлось приложить усилия, чтобы устоять на ногах.       — Слушай сюда, Я не стерплю в своём доме сия непотребства! — лицо графа, под стать комнате, приобретало пунцовый оттенок от гнева. Палец ощутимее вонзился в солнечное сплетение — Ладно бы очередная барышня из трактира, но… Ты имеешь наглость спать с мужчиной, мало того, прихвостнем Монтекки! Нет такому как ты прощенья.! — звонкий голос Капулетти сейчас был слышен на всё имение. Тибальта ощутимо потряхивало, кружило голову, но глаза упорно не опускались ниже. Его стыдили, унижали перед всем двором, будто Граф сейчас при всех раздевал догола, демонстрировал прохожим его душу, словно рабыню на аукционе. Эмоции смешивались в сознании, забирали его к чертям из этого тела. Но он продолжал стоять. Понимал: надо держаться. Наказание, неформально, уже началось, и эта церемония — крохотная часть предстоящей пытки. Пролог перед основным сюжетом. Сюжетом ночного кошмара.       Граф Капулетти, внутренне ликуя от осознания, что его щенок так ослаб под давлением всего сказанного, что не способен даже посмотреть на лаковые кончики его сапог, прошипел куда-то в его сторону:       — Две недели в темнице. Я лично выбью из тебя всю дурь.       Тибальт почувствовал, как после этой фразы упитанное тело главы семейства отдалилось куда-то вглубь комнаты. По вискам стучали его медленные, размеренные шаги. Ослабевало напряжение, причём чересчур стремительно. Заметно ударило в голову опьяняющее чувство того, что опасность ненадолго позади. Граф, не оборачиваясь, произнёс:       — Выпроводите прихвостня Монтекки и приводите племянника ко мне, — глухая фраза, полная равнодушия. И никакой реакции на очередные попытки Меркуцио рвануть вперёд, освободиться от крепкой хватки. — и чтобы ноги его здесь больше не было, иначе вас ждёт та же участь.       — Дайте нам минуту.       Тишина. Последняя фраза, которую Тибальт не успел удержать. Терять-то нечего. Наказание наказанием, оно неизбежно, необратимо, поджидает среди каменных арок подвала, где уж точно нет места никаким другим цветам, кроме бордового. Так почему они не имеют права на последнее мгновение вместе? Мысли снова сбивались в один комок, по большей части из-за молчания, одеялом накрывшее комнату. Граф Капулетти тягуче повернул голову назад, надменный взгляд тяжёлым грузом свалился на плечи виновника.       — Я не ослышался? Ты имеешь наглость…       — Молю вас! Клянусь, это моя последняя просьба.       Тибальт, уверенный в своём решении, посмотрел на графа. Голос его слегка хрипел, лоб поблёскивал в тусклом свете комнаты от испарины. Мольба читалась везде: как во взгляде, так и в едва заметном изменении его стойки. Руки предательски сжались сильнее, и это напряжение выдала стянувшаяся вокруг сильных плеч ткань. «Прошу, позволь последнюю минуту провести с ним», — вот и все существующие мысли в этой тишине. Душно, невыносимо. Со стороны Графа, где тьма уже почти поглотила его полную фигуру, раздался пронзающий смех. Этот человек, казалось, сейчас присутствовал в каждом уголке пылающей комнаты — от него не скроется ни малейшая деталь. Даже будучи направленный в сторону входа в другое помещение, гортанный смех разрывал пространство вокруг них на мелкие части. Меркуцио ощутил, что даже слуги ослабили хватку, не говоря уже о мурашках на его теле.       — Отребья… Самсон, Грегорио, отпустите щенка. Через минуту — разнять и выпроводить, как я сказал. — Граф удалился из комнаты.       Доли секунды — слуги отброшены в сторону. Меркуцио ураганом вырвался из ослабшей хватки, подлетел к Тибальту, почти лишая кошачьего царя опоры. Зарылся носом в плечо, чувствовал, как сильные руки хаотично водят по его спине. Дрожащие пальцы Меркуцио за крепкой спиной срывают с рукава плаща какой-то небольшой кусок ткани с металлической застёжкой. Ремешок быстро обхватывает запястье Тибальта. Пытается застегнуть пряжку, удаётся только с третьей попытки. Времени мало. Меркуцио хватает только на то, чтобы взять лицо любимого в ладони, прижаться своим носом к его, шепча раскаяния в чужие губы       — Прости меня, если бы я…       — Замолчи.       Короткий поцелуй, на большее нет времени. У них, с этого момента, ни на что не будет времени. Оба понимают, что, возможно, видят друг друга в последний раз. Мечты разбились об огромную ошибку.       — Даже не думай лезть за мной. Передай дружку, если по его вине попадётся Джули — я не прощу.       Меркуцио молчит, гладит Тибальта по волосам, прижимаясь как можно ближе, впитывая запах родного тела. Чувство, будто комната раскалилась до температуры кухонной печи, а сердце теперь — игольница для ледяных осколков. Жизнь на контрастах, ничего нового. Слова почти неслышимо ложатся куда-то далеко в сознание, ответа на них, даже при большом желании, Меркуцио отыскать не сможет. Опьяняет страх за родного человека. Утекают из их жизни последние секунды.       — Люблю тебя, Кошачий Царь       Слугам приходится приложить усилия, чтобы разнять их. Тибальт молча смотрел, как вырывают из его рук часть души, уводят далеко-далеко. Меркуцио пробует рваться назад, но двое мужчин явно сильнее Веронского шута. Двери за ними закрываются. А взгляд продолжает смотреть в пустоту.       Со спины к Тибальту приближаются размеренные шаги Графа…