charge.

      Его всю жизнь взращивали на неприязни, старались заложить отвращение и жажду возмездия ко всему, что хоть немного не походило принципам, которым следовало ближайшее окружение. В какой-то момент это попросту надоело. Наверное, в очередной вечер за барной стойкой, когда ударило в голову осознание того, что на 27-м году жизни, Тибальта окружали одни враги: вечно чем-то недовольный дядя, готовый избить в тайне от остальной родни до полусмерти, Джульетта, увлечённая этим выродком из ненавистного семейства, да и просто рубашки цвета синей стали на улицах, что вечно маячат перед глазами, подчёркивая ослепительные улыбки. Его ломало. Он не желал быть тем, кем являлся, но и не умел по-другому.

      Так бы и задохнулся в зыбучих песках презрения, если бы ему не пришло на помощь (он до сих пор считает это весьма ироничным) наиболее раздражающее недоразумение. Меркуцио… Безумец, что без просьб согласился помочь, паяц, которого Тибальт самолично однажды чуть не отправил на тот свет — выслушал. Итак, вечер, барная стойка, Меркуцио у полупустых трактирных столиков, молча обнимает разбитого жизнью врага, игнорируя лёгкую боль от сжавшихся на его боках пальцев и режущий запах дешёвого пойла. Единственный понял причину тупой злобы. Момент, в который Тибальт невольно выпустил ловкого зверька нежных чувств из клетки души — самое сокровенное, желанное, но самим собой же запрещённое. «Всё-таки слухи не лгут. Даже самого строптивого кота можно заставить мурчать капелькой ласки…», — говорил в тот вечер Меркуцио. Говорил, то ли заводя Тибальта в какую-то из комнат на втором этаже заведения, поворачивая ключ, то ли бархатным шёпотом на ухо, когда проводил мягкими кончиками пальцев по его обнажённому торсу, то ли вообще под холодные лучи рассвета, которые они встречали поцелуем на крыше, оставив одиноко стоять пустую бутылку портвейна на холодной бурой черепице…

Дом Капулетти.Подвальные комнаты

      Было сложно различить очертания ступенек. Сколько уже пройдено вниз, далеко ли до конца — вопросы, которые так и останутся нетронутыми. Каждый десятый выступ подсвечивал факел. Спуск никогда, кажется, не был таким длинным, так почему же…       — Пошевеливайся!       Толчок в спину. Ещё немного, и пришлось бы пересчитывать эти несчастные бетонные ступени подбородком. Тибальт напускно спокоен, терпит издёвку за издёвкой, не пытается оказать хоть малейшее сопротивление; отчаяние, обида, агрессия… Страх. От цепей, одно из запястий неприятно саднило, второе же оберегал небольшой фиолетовый ремешок. Цепи соединялись за спиной, а свободный конец уходил в руки к Графу. Дозволения на какие-либо действия, убогие попытки сопротивляться хватке этой расфуфыренной свиньи, что сейчас вышагивала сзади, ступая в такт металлическому звону, сознание не давало. Давно стало понятно, чей это дом, и почему бесполезно спорить. Тибальт перестал бурно реагировать на пытки «дядюшки» аккурат после нескольких разговоров с Меркуцио. Потому что расхваленный им «закон обратного усилия» дал свои плоды.       Спустя некоторое время, они оказались за раскрытой дверью, ведущей в комнату с высокими потолками. Картина мрачная: слева помещение освещено парой настенных канделябров. Видно было, как под ними оставались восковые капли. Не покидало ощущение, что они вот-вот потекут вниз, но парафиновые струйки застывали чудной, неестественной массой. Мертвенная тишина, в сочетании с такой, казалось бы, крохотной деталью, создавала ощущение остановившегося времени. Полумрак поглощал углы комнаты, видно было только решётки темницы справа от входа и железный стул, небрежно приваренный посередине. Вносил особые оттенки в очертания медно-коричневой комнаты также запах сырости и пыли. Кое-где висели цепи, на стенах красовались орудия пыток. Важная деталь — пол, окраплённый пятнами грязи, а может и крови… Что бы это ни было,следы явно выделялись на фоне бетона. Почему при виде подобного, в голове возникали жуткие образы кричащих в агонии жертв этого подонка? Тибальта передёрнуло. Тут же ощутимо врезалось в спину остриё холодного лезвия.       — Раздевайся.       Племянник помедлил, сглотнул, бегая глазами то на леденящий душу трон для пыток, то на стену с различными хлыстами и копьями, которые содержались в чистоте, поблёскивали глянцем в тусклом свете от рук этого сумасшедшего. Его повергло в шок осознание того, что он снова здесь…       — Я сказал, снимай, глухая ты тварь! — Граф кричал, с силой потянул на себя Тибальта за воротник, вставший перпендикулярно ткани нож мгновенно разорвал рубашку вдоль спины. Раздался жалкий треск — не в силах сопротивляться перед идеально выточенным остриём, тряпки повисли на рукавах из-за кандалов, а затем было сделано ещё пару надрезов, и ткань вовсе упала вниз. Лезвие немного задело кожу, шипение эхом разнеслось по комнате.       Не стерпел, резко развернулся, попытался локтём задеть насильника. Оружие отброшено в сторону. У него бы, возможно, вышло вырваться, не будь на руках тяжёлых цепей. Движения были угаданы, рука Графа ловко нырнула под предплечье жертвы, захватив кисть, согнув чужую руку в локте за спиной. Послышалось сдавленное рычание, гармонирующие с сопрано металлических колец. Тело выгнулось в пояснице, голова опрокинута на потолок. Перед глазами — рыжие пятна, то ли отблеск свечей на потолке, то ли от острой боли в локте. На спине ощущалось горячее, яростное дыхание. Он почувствовал, как панталоны после звона ширинки упали наземь, сложились гармошкой в ногах. Затем последовал толчок. Тибальт прочертил голыми коленями бетонный пол, сдирая кожу до крови, от чего начало щипать. Легонько трясло, закрывались глаза. Стоя на четвереньках, медленно, дребезжа цепями одной руки, расстегнул и снял по очереди сапоги, а затем освободился от штанов на щиколотках. Граф, смакуя, обошёл вокруг нагое тело, внимательно следил за движением рук, бегающих под бледной кожей позвонков, ослабших ног. Зрачки горели безумным пламенем.       — Что ползаешь, как шлюха? — подходит, резко хватает тяжёлой ладонью за волосы и заставляет оторвать руки и колени Тибальта от земли. — Под ним ты также прогибался?!       Пленник стиснул зубы от боли, потащился в ту сторону, куда тянула массивная лапа зверя. Больно. Страшно. Мгновение — Тибальт плотно закреплён руками на подлокотниках холодного металлического стула, а цепи на его руках заведены за спинку, которая состояла только из верхней и средней перекладин. Снова и снова, под скрежет металлических ободов на руках и ногах, титул Кошачьего Царя обращался в ничто. Теперь это не больше, чем дворовый котёнок, сражающийся за жизнь под пиками зубов голодного ротвейлера. По колену медленно начала ползти первая струйка крови. Сидеть холодно и неудобно. И это только начало.       Капулетти отошёл к противоположной стене, переваливая толстое тело с ноги на ногу. Перед ним во всей стати расстилались орудия пыток. Слева — поменьше: лёгкие хлысты, небольшие щипцы и дубинки с иглами; они постепенно разрастались, становились более грубыми и пугающими, если взгляд направлялся в правую сторону. С пьедестала был снят тот, что находился посередине. Тишину прервал звук упавшей на пол бечевки.       Граф развернулся, начал медленно приближаться. Шаг, другой, ещё один. Глухой стук каблуков о бетон отдавал в виски, из-за него в ушах медленно разлился тягучий, неприятный звон.       — Посмотри на себя, ублюдок, — голос пугающе спокоен, — готов терпеть такие унижения, а всё ради чего.? Точнее, кого?       Понимание того, о ком ведётся речь, заставило Тибальта напрячься. Выдало ещё большее напряжение мышц, а впившиеся в ладони ногти окончательно стёрли сомнения о присутствии возмущения. Язык тела — лучшее средство для выявления грешных мыслей.       Это сигнал. Хлыст с коротким свистом рассёк воздух. Удар пришёлся на лопатки, Тибальта пронзило острой болью, сухое дыхание срывается на крик: не то от раздирающих ощущений, не то от желания прекратить это. Он подскочил, ободы стула ножами впились в руки и ноги, за доли секунды возвращая тело в начальное положение.       Капулетти плавал акулой вокруг. Наблюдал, выжидал, пока тело перестанет брыкаться. После — ещё один виток тонкой верёвки над головой. И ещё. Воздух над стулом режется с характерным свистом. Снова и снова, занося руку с деревянной рукоятью за спину, а затем резко обрушивая хлыст на бледную, дрожащую в конвульсиях спину, Граф упивался зрелищем.       — Доволен, племянничек?! — удар за ударом, разум и терпение палача не в силах остановить безумие, голос становится всё громче, срывается. — А твоя потаскуха, — удар, — наверняка, — продолжает говорить, игнорируя отчаянный крик жертвы, — залечивает горе и развлекается с какой-нибудь веронской красоткой!       Зрачки расширились, руки от невыносимой боли начали трястись сильнее. Горячо. Нехватка кислорода вынуждала делать шумные вдохи между криками. Глаза широко распахнуты, по щекам, в рот начали затекать жгучие слёзы. Любой бы плакал от раздирающей тело и душу боли. Но вкус собственных слёз — ничто, когда на него накладывается запах крови. За гудением в ушах было слышно, как чвакает спина о железную перекладину стула. Удары на какое-то время прекратились, а крупная дрожь в теле — нет. Плечи будто были покрыты острыми иглами. Хотелось сжаться в комок, но кандалы не давали совершить ни малейшего движения, причиняли ещё большие страдания. Это заставляло тело распластаться по стулу, от боли конечности то вытягивались по струнке, то мелко тряслись, кожа сильнее обтягивала мускулы и ключицы, белели костяшки пальцев.       — Хватит! Прошу, остановись.... -Жалкие мольбы сквозь зубы, ответ на которые — новый удар по спине. Просить бесполезно, оба понимают это. - Дядя, пожалуйста.       Но Тибальту достались ликующий оскал Графа и новая порция боли.       Так продолжалось около получаса, до тех пор, пока пот на довольном лице Графа Капулетти не стал застилать ему глаза. Всё это время не было пауз между прерывистыми, звонкими криками и стонами Тибальта. Не переставали литься и из уст Графа многочисленные предположения о том, где, с кем и в какой позе сейчас был его возлюбленный. Капулетти вытер испарину рукавом рубашки, затем ловкими движениями освободил запястья и лодыжки пленника от оков.       Волосы спутались, локоны слипались от пота, а кое-где даже слиплись из-за крови. Ватное тело скатилось с этого проклятого трона на колени, всё ещё немного потряхивало. Граф стоял спиной к Тибальту во время того, как от адских болей и невыносимых мук, его рвало желчью на бетонный пол. Со стороны главы семейства послышался парализующий смех. Буквально выворачивало наизнанку. И тот факт, что отвратительный комок в горле хоть как-то заглушал боль и гагаканье этого дьявола, угнетал всё больше. Как будто тысячи мелких котей вонзилиль прямо в душу, здавливало ощущение беспомощности, которое Тибальт ненавидел.       — Мерзость… — С этими словами, раздался стук тяжёлой двери. В скважине дважды повернулся ключ.       Повисла тишина, которую нарушил шорох бессильно упавшего наземь тела. Тибальту ничего не оставалось, кроме как обнять свои ледяные колени дрожащими руками, повалиться на пол без сознания, ощущая, как полыхают его лопатки от невыносимой боли. Стоял шлейф из запахов мокрого бетона, крови, а волосы теперь надолго впитают собственную желчь и пот — хочется помереть, лишь бы перестать чувствовать. Мучает жажда.       К Тибальту, без его воли, подкралась ненависть ко всему живому, кажется, давно забытая. Много поводов: ледяной холод темницы, колющий бетон, саднящие раны, скверный запах, паскудные чувства, которые разрывали изнутри, заставляли слезами окраплять пол и мелко дрожать. Тибальту еле-еле удаётся сквозь боль держать себя на том, за что он перестал презирать Меркуцио. С большим трудом давалось сохранять рассудок. Снова в этой ненавистной, паршивой камере, грели только огромные, кровоточащие волдыри на спине и мешковина ненависти, одеялом накрывшая душу.

Снова.