I'm a mess.

       В общежитии все спали, свет был выключен и лишь входная дверь открыта. Кацуки топтался на пороге, пытаясь одновременно снять мокрые кроссовки и серо-синий бомбер. Сзади парня замок тихо щелкнул. Бакуго достал промокший телефон из кармана джинс, молясь всем богам, чтобы тот не был сломан, экран смартфона загорелся, немного рассеяв тьму, сгустившуюся в прихожей. 12:00        Автоматический замок закрыл общежитие. Парень подумал о том, что успеть ему ужасно повезло, впервые за последнее время. Кацуки еще с секунду посмотрел на их совместное с Киришимой селфи, сделанное против воли владельца телефона и поставленное на обои тоже не по его желанию, и кинул гаджет на пуфик.       — Каччан, ты вернулся? — блондин вздрогнул от неожиданного звука из темноты и машинально ударил по выключателю. Через тупую боль в глазах, привыкших к темноте и теперь неприятно давящих от резкого света, Кацуки приоткрыл их и увидел то, что никогда бы не желал видеть, а точнее кого. Изуку, словно трехлетний ребенок, одной рукой тёр глаза, а второй держался за стену, чтобы не упасть, он, еле приоткрыв рот, зевнул, сщуривая глаза, под которыми образовались небольшие морщинки, в уголке его губ была засохшая слюна, а по щеке покатилась слеза от того, что Изуку слишком сильно зажмурился.        — Ты меня, блять, ждал? — удивленно прохрипел в ответ Кацуки, — всмысле как псина что-ли?       — Мы можем поговорить? — Изуку еще раз устало зевнул, видимо только проснувшийся. В голове блондина пролетел образ засыпающего за столом Изуку, который то и дело посматривал на часы, а потом пускал слюни на стол. Мило. Нет. Не мило. Нихуя не мило. Противно. Бакуго фыркнул, незаметно ущипнув себя за бок, в попытках рассеять образ Мидории. — Пожалуйста?       — Хорошо… — сил и желания спорить не было. Да и в любом случае, нужно же спокойно поговорить с Деку хоть раз, нет? Блондин сделает операцию и все встанет на свои места, так что сейчас можно плыть в реке веления чувств, а не разума и гнева.        Больше Деку ничего не сказал, только, развернувшись, ушел в кухню, откуда тут же донесся удар чего-то твердого об пол. Кацуки уже ничему не удивлялся, он спокойно прошел за идиотом, из-за которого у него ханахаки, и увидел лишь распластавшееся нечто на полу. Изуку, как тряпичная кукла, перевернулся на спину.       — Я не буду вставать.       — Не вставай, — Бакуго скрестил руки на груди и облокотился плечом на косяк двери.       — И не встану, — через несколько мгновений тишины добавив, — ляжешь со мной? — Деку не знал на что надеется. Он сразу пожалел о своих словах, ожидая удара ногой в живот и ненависти. Послышался тихий скрежет пола. Уже зная свою судьбу, Мидория напрягся, но скрежет прекратился, а тишину прервал тихий вздох, когда Каччан упал головой на живот Изуку.       — Ну рассказывай, — заговорил блондин. Только вот все слова вылетели из головы Изуку. Ничего. Пусто. Только «Господикакжетак. Этоженевозможно. Кацуки? Где мой Кацуки?»       — А… Кто ты?       — Блять, тупой Деку, ты хотел поговорит о том кто я? — взорвался Каччан, — Серьезно? Ну я ебучий человек, как и ты. И что дальше? Я могу идти спать? Я пиздец как устал, окей? — Изуку прекратил триаду одноклассника, начав гладить того по голове. Кацуки, кажется, был готов замурчать от этих действий, сразу забыв всё маты. Мидория глубоко вздохнул. У него хорошая возможность рассказать о том случае с Тодороки, о своих чувствах и выяснить их отношения.       — Помнишь, тот день, когда ты пришел ко мне в комнату, а там был Шото и, — Мидория замялся, не совсем понимая с чего ему начать и станет ли вообще Кацуки слушать. Но второй мирно лежал, иногда дергая головой, когда Изуку переставал перебирать чужие волосы, — Тодороки принес мне тетради, а потом стал мерить температуру и, как раз тогда когда ты зашел…       — Вы опять тут? У меня чувство дежавю…       — Ебучая ты двухцветная мразь блять ну сука, — заскулил Бакуго       — Не говори с ним так… — возмутился Мидория.       — Класс, ты его еще и защищаешь. Можешь больше мне ничего не объяснять, я понял весь пиздец. Просветлел нахуй. Глаза раскрыл, ага, — Кацуки поднялся с пола и со психу пнул рядом стоявший стул так, что тот отлетел, задевая тумбочку с цветком, который с грохотом упал на пол. Горшок разбился, а на пол высыпалась земля. Плевать. Уберет дежурный утром. Бакуго прошел мимо Шото, на секунду задержав взгляд, от которого по коже Тодо пошли мурашки.       — Каччан, стой       — Отъебись, я не хочу ничего слышать.        В гостиной остались только Изуку, все еще валяющийся на полу, и Тодороки, офигевающий от происходящего, но решивший, что самое время поговорить с Мидорией. Шото не знал, но почему-то именно сейчас в нем проснулась решимость рассказать, может быть от вида убитого Деку и понимания, что, возможно, из-за своей печали он примет Тодороки и его чувства. Низко? Воспользоваться такой ситуацией. Может быть, но на войне все средства хороши. Тодороки осторожно, огибая препятствие в виде разбитого горшка, подошел к Изуку.       — Я люблю тебя, — спокойно отчеканил Шото, будто он говорит это каждый день каждому встречному, так, будто эти слова вообще ничего не значат. Глаза Деку открылись еще шире, чем обычно, хотя казалось бы, куда больше, его уши и щеки покраснели, а сам он перекатился на бок, сворачиваясь в колачик.       — Чего?       — Я люблю тебя, Мидория Изуку, ты будешь моим парнем? Я не знаю когда это началось, но мне хочется заботиться о тебе, хочется обнять и никогда не отпускать, хочется слышать твой голос каждое утро, вместе смотреть фильмы, чувствовать твое дыхание, когда ты обнимаешь меня, и… — Стой, стой, стой, хватит, прекрати, — Изуку подскочил, закрывая рот Шото своей рукой и еще больше краснея, — я понял… Но…        Все говорят, что френдзона это отвратительно. Это плохо. Что если ты во френдзоне — ты конкретный лузер, а человек, в которого ты влюблен либо зазнавшаяся, либо тупая сука. Но были ли вы когда-нибудь с другой стороны этой медали? Знали ли те люди, побывавшие во френдзоне, как тяжело другим? Как чувство вины давит и сжирает их изнутри, как они мучаются, понимая, что делают больно тем, кто их любит, но если они ответят на чувства, то сделают лишь еще больнее. Потому что это будет фальшиво. Дружба будет разрушена, а отношения на таком не построишь. Увы, быть во френдзоне намного легче, чем осознавать, что твой друг любит тебя, а ты не можешь сделать его счастливым.       Мидория грустно улыбнулся. Он услышал как бахнула дверь балкона на втором этаже, понимая, что туда пошел Кацуки. Догнать. Объяснить. Рассказать. Выговориться и, наконец, признаться.       — Я люблю Каччана.        Гребаный Деку. Гребаный Шото. Гребаный мир и Ебучая мятная бабочка, снова застрявшая в горле. Кацуки уже не мог задыхаться, ему казалось, что он сейчас упадет в обморок от удушья, парень сунул два пальца в рот, вызывая рвотные позывы. Из его рта стекала слюна, из носа сопли, а из глаз слезы. Парень вынул насекомое из своей же желчи, не замечая, что на балконе он давно уже не один. Бабочка, как и почти все предыдущие, немного помахала крыльями, стряхивая с них жидкую субстанцию, и вспорхнула, садясь на очередной цветок на балконе. Дождь с силой бил в стекла.       — Кач…       — Бля, нет, Деку, только не ты, — Кацуки, сжал руки в кулаки, и ударил Изуку по ноге. Второй упал, зашипев от боли, но Бакуго выпрямился, и пнул одноклассника в живот. Блондин поднял Деку за шиворот футболки, со всей ненавистью выплюнув в лицо Мидории «Сдохни, но не смотри на ебучий цветок». Бакуго со всего размаха заехал по щеке Изуку так, что у того полилась кровь из ещё не заживших укусов от поцелуя. Контраст ненависти и любви смешался на губах Мидории. Больно. Пусть Бакуго бьёт, может, физическая боль заглушит моральную. Кацуки вымещал всю ненависть на человеке, которого любит, он бил его кулаками и ногами, он сдерживался, чтобы не использовать причуду, Кацуки с каждой секундой ненавидел еще больше, ведь Изуку молчал. Не давал отпора. Он терпел.       — Почему? — заорал Кацуки, вновь нанося удар в живот Деку, — Почему ты блять молчишь? Почему терпишь? — из глаз блондина полился град слез, — Это я должен принимать удары. Это ты должен меня бить. Это я тут главная мразь. Почему, Деку…- Кацуки упал на колени, обхватывая бездвижное тело и прижимая к себе, зарываясь носом в чужие волосы и всхлипывая в них же.       — Потому что ты настрадался от этих бабочек… Так? Это же мои?..        В дверь балкона долбилась Урарака, кричащая что-то, спрашивающая все ли в порядке и просящая открыть дверь. Рядом с ней было слышно еще несколько голосов, уже более тихих. Мятная бабочка ползала по стеклу, в поисках выхода. А Изуку тепло улыбался, беря лицо Каччана в свою ладонь. Деку большим пальцем стер дорожку слез с щеки Каччана, в глазах которого плескался страх, но блондин закрыл их, прижимаясь ледяной щекой к теплой ладони.       — У меня был жар, Шото лишь мерил температуру, но делал это слишком близко, я знаю, что ты увидел, будто мы целовались, но это не так…       — Деку, пожалуйста, не сейчас, господи, — из глаз Кацуки вновь потекли слезы. Он серьезно считал, что этот человек — шлюха? Кацуки вообще в своем уме?       — Киришима сказал, что ты ненавидел Очако, после того, как я побывал в ее комнате, я не знаю как ты узнал об этом, но Урарака сидела на жесткой диете и упала в обморок. Мы распределились по часам, чтобы присматривать за ней, тот час — была моя очередь… — Изуку закашлялся, выплевывая сгусток крови.       — Изуку… — прошептал блондин кусая свои руки и заливая слезами все плечо зеленоволосого.       — Ты назвал меня по имени? Хах? Я люб… — Мидория не успел договорить последние слова, он закрыл глаза, его руки безжизненно свесились по бокам, а голова упала на плечо Бакуго.       — Изуку? Изуку? — Блондин изо всех сил тряс парня, — Изуку Мидория, очнись!        Исцеляющая девочка долго ходила вокруг кровати Деку, что-то перевязывала, что-то обрабатывала, несколько раз померила давление и температуру. Стиратель же стоял в коридоре, напротив комнаты Мидории, вместе с Бакуго, отчитывая его, сообщая о том, что Кацуки придется написать объяснительную, длиною с медицинскую карту Изуку и не меньше. А Кацуки был на все готов. Что угодно, только дайте уже увидеть его мальчика живым. Дайте поговорить с ним.       — Он очнулся, но ему нужен отдых, так чт… — медсестра не успела договорить, потому что Кацуки вырвался из цепких рук классного руководителя и ворвался в комнату, подбегая к кровати и обнимая Деку. Стиратель уже ринулся оттаскивать ученика, но исцеляющая девочка остановила его, покачав головой, — Оставь их.       — Прости меня, прости, прости, — Бакуго терся носом о щеку Деку. Он был счастлив. Реально счастлив. Он впервые испугался за кого-то. И все по своей вине. Он дурак. Он идиот. Он повторит это миллион раз если понадобится, он попросит прощения два миллиона раз, лишь бы его мальчик был с ним. Дверь сзади хлопнула, послышались голоса медсестры и учителя и обеспокоенные возгласы одноклассников. В окно постучали первые лучи солнца, которые пробрались через рассеивающиеся тучи, пробираясь через стекло и падая на щеки Мидории, делая его веснушки еще более привлекательными и похожими на блестки. Каччан не знал, не думал, не хотел чувствовать такое, говорить такое нежное, милое, влюбленное. Но сейчас что-то шло не так, даже бабочки больше не раздирали глотку, только вставший ком мешал говорить.       — Я люблю тебя, Каччан, — Изуку светло улыбнулся, а на его лицо упал новый луч солнца. Кацуки показалось, будто сам Деку стал солнцем. Его личным солнцем, которое будет светить даже в самые хмурые и серые дни. Но даже так, разум Бакуго оставался при нем. Он отстранился, взяв ладонь Изуку в свою руку.       — Я не смогу сделать тебя счастливым, — грустно прошептал блондин, — я нервный, я злой, я высокомерный, я эгоист. Даже сейчас исцеляющая девочка сказала, что к тебе нельзя, а я ворвался, думая лишь о себе, лишь о том, что хочу увидеть тебя, хочу посчитать твои веснушки. Мне было плевать, что тебе хотелось бы отдохнуть, — Кацуки прислонился губами к запястью Мидории, — ты заслуживаешь нежности, ты заслуживаешь, чтобы о тебе заботились. Я не достоин тебя, Деку…       — Мне все-равно. Я хочу быть с тобой. Хочу обнимать, целовать, чувствовать.       — А если я так же сорвусь и начну тебя избивать…       — Тогда я остановлю тебя. Эй, у меня тоже есть причуда, — Деку отнял руку от Бакуго и сложил ее в кулак, поставив перед носом блондина.       — Но ты не сделал это сегодня…       — А по-другому ты стал бы так падать у моей кровати и просить прощения? — Изуку рассмеялся, и нежно глянул на возлюбленного, — Я до безумия и уже очень давно. Люблю тебя.       — Я тебя ненавижу, черт, потом не смей говорить, что эти слова были лишь из жалости к сраному ханахаки. Я и без жалости проживу, окей? — Кацуки коснулся кончиками пальцев плеча Изуку, проведя до линии челюсти, осторожно щекоча кожу. Ему было необходимо касаться этого человека. Мазохист и тактильный маньяк нашли друг друга.

***

      — Айййя — Изуку подпрыгнул схватившись за палец и громко всхлипнул. Его губы задрожали, а глаза наполнились слезами. Весь класс подлетел к парню с вопросами что случилось.       — Ты опять, блять, Деку, — Бакуго распихал всех, взяв руку Мидории в свою и аккуратно наклеив пластырь на палец, — ты долго бумагой будешь резаться? Все пальцы уже в пластырях.       — Пока ты их мне будешь наклеивать, — улыбнулся юный герой, стукнув носком ботинка по ноге Кацуки.        С того дня прошло ровно 10 дней. Кацуки побывал в больнице сообщив, что ему больше не нужна операция, он поблагодарил врача. Азуми тогда подошел к Бакуго слишком близко и отодвинул ворот синей рубашки ученика, врач довольно улыбнулся, что-то записав в книжку. После этого Кацуки в гневе вернулся в общежитие, грозясь все разнести, потому что его врач «ебаный педофил-гей-извращенец», но после, сняв рубашку в душе, заметил под ключицей рисунок бабочки, мятного цвета, прожилки на крыльях которой были вырисованы темно-зеленым цветом. Бакуго, раздетый, побежал в комнату Мидории, забыв закрыть дверь и стянув рубашку с парня. В комнату заглянул Киришима, тут же зажмурившийся и захлопнувший дверь, потому что полуголый Каччан лежащий на таком же полуголом Изуку. Ну… Не его это жанр, не его. А Кацуки было все-равно. Он пальцами очерчивал контур бабочки под ключицей у Изуку. Она была золотого цвета, а на левом крыле ярко алое пятно, будто кто-то капнул на насекомое, и краска разбрызгалась во все стороны.       — Пятнышко как взрыв, правда? — Изуку показал язык, но сразу же пожалел, потому что Кацуки укусил его, вовлекая в глубокий и… нежный… поцелуй.

***

      — Я бы сейчас все отдал за кусочек хурмы, — проскулил Изуку, лежа головой на парте. Сезон дождей закончился, а фрукты и ягоды еще не начались.       — Хурма будет только осенью, Изуку, не мечтай о невозможном, — стукнул по голове парня тетрадью Иида, — лучше начни дежурить в классе.       — Хорошо~ — Изуку встал, но его тут же снес Каччан, пробегающий мимо к выходу из класса.       Вечером того же дня в комнату Мидории кто-то постучал. Изуку нехотя оторвался от комикса и открыл дверь. На пороге стоял Бакуго с пакетом хурмы. Он переминался с ноги на ногу и одной рукой чесал затылок.       — Вообщем тут тебе просили передать, я пытался отказаться, не хочу тебя лишний раз видеть, тупой задрот, но мне всучили и вообщем вот, — Кацуки сунул в руки Деку пакет и собирался уйти, как его обняли со спины.       — Где ты ее взял?       — У меня… Есть связи… — прохрипел парень поворачиваясь и обнимая Мидорию в ответ.       — Ты любишь меня?       — Нет, — отчеканил Кацуки, отвернувшись от изумрудных глаз. Невозможно говорить такое и смотреть в них. Иначе утонешь, захлебнешься и не выберешься оттуда никогда.       Они сидели на кровати, Бакуго со спины обнимал Мидорию, положив голову ему на плечо и поглаживая бедра парня. Деку мычал от тянущего вкуса хурмы на языке. Сладко. Вкусно. Тягуче и вязко. Как любовь к Каччану. Многие не поймут ее, скажут, что гадость, горько, но Изуку извращенец, ему это нравится. Кацуки взял в руку подбородок Изуку, повернув к себе, и поцеловал его, забирая кусочки хурмы из чужого рта.       — Каччан, фу, что ты делаешь? — смутился зеленоволосый, густо краснея. Они вместе уже долгое время, но Изуку каждый раз смущается, не в состоянии привыкнуть к такому, а Кацуки каждый раз творит что-то более смущающее, ему нравится видеть как изумрудные глаза бегают из стороны в сторону, а щеки наливаются краской, — Каччан, — Изуку заглянул в алые глаза напротив, — скажи, что любишь меня.       — В тот день… Почему ты плакал? — прожевав спросил Бакуго.       — Умеешь ты темы переводить, — буркнул Деку, но под тяжелым грозным взглядом стушевался и начал рассказывать, — мой отец тоже был героем. Но героем без причуды. Он был самым обычным человеком, но одним из самых великих героев. Он изобрел множество помогающих машин не только для героев с причудой, но и для таких как он сам, как я… Для людей без этой причуды, — речь Изуку путалась, а он запинался, глотая слезы, — но ни одно СМИ не могло его найти, никто не мог взять у него интервью, никто, кроме героев, подписавших с ним контракт, не знали его внешности. Лишь геройское имя. Мать рассказала это. А о его смерти сказала спросить всемогущего… Что я и сделал. Учитель долго не хотел рассказывать, его глаза все время были грустны, но я добился своего и узнал, что отец умер, защищая Всемогущего от одного из сильнейших ударов Всех За Одного. Если бы не мой отец, закрывший тогда своим телом всемогущего… Героя номер один сейчас бы уже не было. Понимаешь? Каччан? Мой отец. Мой родной отец был героем. Он был тем, кем я бы мог восхищаться — но его не было рядом со мной. Это ужасно больно. Я всю жизнь смотрел на героев, но даже не представлял что мой собственный отец — один из великих… Мне стыдно перед ним, мне больно, что в какой-то момент я отчаялся, понимая, что у меня нет причуды, я думал, что не смогу стать героем, но… Мой отец, такой же, без причуды смог. А я пошел не по его стопам, я отнял силу у Всемогущего. Думал я избранный — а это просто везение. Я не достоин своего отца, я не могу… — по щекам Мидории вновь потекли ручьи слез, он растирал их кулаками по лицу, но не мог остановить, падая носом в ключицу Кацуки. Второй поглаживал парня по голове, поднял лицо Деку и стал сцеловывать его слезы.       — Легкое? Деку, ты через столькое прошел, чтобы сейчас жалеть об этом? Чтобы сказать, что все твои старания и мизинца отца не стоят? Прекрати нести этот бред, — Бакуго крепко обнял Мидорию, горячо дыша в его затылок, — Ты настолько, блять, сильный, смелый и прекрасный человек, что даже я, полный эгоист и высокомерная тварь, не смог устоять, — блондин промолчал еще с минуту, как бы решаясь, а потом тихо прошептал, еле слышно, так, чтобы никто, даже самое крохотное существо, кроме Мидории не услышало, — Я люблю тебя.        За окном пели птицы, шуршала листва деревьев, покачиваясь на легком уже июльском ветру, кто-то упал на асфальт и пронудил, что он неуклюжий чебурек, скорее всего это был Каминари. На полу валялась недоеденная хурма. А на кровати лежали два парня, целуясь то грубо, до крови, то нежно, так, чтобы и без слов было понятно. Они любят друг друга. Эта любовь летала в воздухе, заполняла их легкие, превращаясь в крохотных бабочек, что приятно щекотали живот.        Пройдут дни, месяцы, года, а эти два парня так и будут находить дом в друг друге, ощущать бабочек только рядом с друг другом и летать лишь вместе, прячась от всего мира. Ведь никому не нужно знать, что происходит в сердцах и душах героев, защищающих мир.        Телефон Бакуго тихо пиликнул, оповещая хозяина о новом сообщении. Экран смартфона загорелся, а на обоях высветилось солнечное улыбающееся лицо Мидории, показывающего знак мира, и злого Каччана на фоне.