I'm a mess.

      В боли физической и отрицании моральном шли минуты, часы, дни. Каждый вечер в комнате Кацуки появлялись бабочки, и их становилось все больше и больше. Парень закрывал двери комнаты, но мятные создания все-равно иногда пробирались сквозь щели в коридор. Одну из них увидел Киришима, который поймал бабочку в руки, и с радостью ребенка, помчался к лучшему другу показать свою находку. Только ему пришлось разжать руки, когда он увидел стоящего на коленях блондина, кашляющего насекомым.       — Ты сейчас кашлянул бабочкой?       — … Да?       — Ты… Ешь бабочек?       — Ты идиот?       После этого Эйджиро часто приходил к другу с сачком, все время удивляясь, зачем Кацуки столько бабочек и зачем он их ест. Бакуго желал смерти другу и грозился его взорвать, если тот не перестанет приходить, но Киришима настойчиво стучал в дверь каждый вечер, так что у блондина не было выбора, иначе его, и без того несуществующее, терпение бы лопнуло и убило всех и вся.       В один из таких вечеров, когда Киришима вновь поймал всех бабочек и посадил их в банку, чтобы выпустить на улицу, Кацуки сидел, положив голову на свои поджатые колени, и грубо, но уставшим голосом, спросил       — Эй, ты совсем тупой, или притворяешься? — Эйджиро лишь мягко улыбнулся на такое заявление друга. Кацуки выглядел очень потрепанно, под его глазами образовались синие мешки, говорящие о том, что парень давно нормально не спал, а сами глаза то и дело закрывались, но скребущее чувство в груди мешало даже вздремнуть.       — Зеленый? — задумчиво произнес Киришима       — Ебаный мятный, — все так же грубо ответил Кацуки, — ты не умеешь цвета различать, говноволосый.       — Я не буду ничего говорить, и буду тупым, пока ты сам не примешь то, что уже давно понял. Как только ты прекратишь отрицать, пожалуйста, сделай с этим что-нибудь, окей? — Эйджиро вышел, прихватив банку с бабочками и напомнив об ужине. Как только дверь за ним закрылась, Каччан вновь начал задыхаться и выкашлял мертвую бабочку с одним крылом, а после, достал с языка второе мятное крыло. Внутри что-то гулко ухнуло, взгляд помутнел, парень, стоя на коленях и забыв о только что вышедшем друге, просил прощения у крохотного создания, заливая мертвое тельце горькими слезами. Нервный срыв ли это был из-за всего, что произошло, или переломный момент, но Кацуки принял свою любовь к Изуку. Не хотел. Но слова Киришимы и это маленькое мертвое насекомое заставили принять. Бакуго осторожно положил крохотную бабочку на стол, он бросил взгляд на свои руки. Из глотки вырвался негромкий крик, а тело задрожало. Он умирает? кончики его пальцев заметно почернели, Кацуки подошел к зеркалу, медленно расстегивая рубашку. Он не хотел видеть, ему было страшно, руки дрожали, каждый раз срываясь с пуговиц. Когда клетчатый верх был на полу, Кацуки не увидел на теле ничего, и облегченно вздохнул, повернувшись спиной, но… Вся его спина была покрыта черными пятнами, и большими и маленькими, разной формы и разного оттенка, но они были.       В дверь постучали, Бакуго поднял рубашку, быстро накинув на себя и открыл. Его тело было покрыто испариной от страха, он мелко дрожал, а глаза бегали из стороны в сторону, но увидев Деку, пожирающего взглядом тело блондина, второй забыл о своей болезни, нагло рассматривая веснушчатое лицо в ответ. Изуку же стоял, откровенно пялясь и пуская слюни на текущую каплю пота по подтянутому торсу Каччана, рельефное тело, пресс и накаченная грудь, бледная благородная кожа. Мидория прикусил нижнюю губу от тянущего чувства внизу живота.       В соседней комнате что-то бухнуло и оба парня вышли из ступора. Изуку стыдливо опустил глаза, густо покраснев.       — Чего-то надо, задрот? — грубо ткнул пальцем в лоб Мидории Каччан. Не из того, что хотелось побить или убить. Хотелось прикоснуться, но Кацуки по-другому не умел. И не хотел. Он и сделать что-то нежное? Да и еще тому, кого он ненавидел всю жизнь?       — Ты, кажется, кричал, или мне показалось, в любом случае прости, пожалуйста, и с тобой все хорошо? Я надеюсь у тебя все хорошо, потому что я правда волнуюсь, аа, — парень быстро заговорил себе под нос, на последних словах зажмурившись и закрыв лицо руками, — нет, не волнуюсь, не пойми меня не так, просто знаешь, я думаю, что тебе стоит заботиться о себе, и я волнуюсь как об однокласснике да, точно, в общем… Ка…ччан?       Бакуго грубо ворвался своим языком в чужой рот, исследуя его. Он кусал и оттягивал чужие губы, положив руки на талию зеленоволосого и притянув к себе. «Деку шлюха, от одного поцелуя не умрет, да?» — от этих мыслей становилось невыносимо хуево, но лишь они сейчас лезли в голову, он сходил с ума. Умирал лишь от вида зеленых кудрей, изумрудных глаз и веснушек на щеках. Ему было невыносимо видеть и не иметь возможности прикоснуться. Если не по согласию, то он заставит, возьмет силой, этот парень будет его, хотя бы на пару минут. Кацуки провел языком по дёснам Мидории, он толкнул парня к другому концу коридора, прижимая к стене. Деку таял под таким напором, он, наконец, осуществил одну из своих тайных мечт, зарывшись пальцами в волосы друга, которые оказались на ощупь слишком мягкими, будто это был зефир. Изуку сжимал и оттягивал чужие волосы, позволяя кусать свои губы до крови. На языках обоих появился металлический привкус, но ни одного из них это не остановило. Кацуки не позволял проявлять инициативу и не сбавлял напора, а Изуку и не старался превзойти друга. Он прекрасно понимал, что тот не отдаст лидерство ни в чем, даже в таком… Интимном… Кацуки прижался торсом к Мидории, спускаясь поцелуями к шее, оставляя фиолетовые засосы на коже парня.       — Я тебя ненавижу, — оставив очередной укус произнес Кацуки в самые губы его Деку, — прощай.       Мидория еще несколько минут стоял, прислонившись к единственной сейчас опоре — стене. Его ноги были ватными, а возбуждение не отпускало, на искусанных губах все еще был кровавый привкус Каччана, а шею и ключицы жгло в местах его укусов. Больно. Невыносимо больно. Почему он так сделал? Изуку осторожно спустился в свою комнату, держась рукой за стену. Он вновь и вновь прокручивал в голове тот момент, когда Кацуки, словно это был последний спасительный канат, схватился за Изуку, как он кусал чужие губы, горячо дыша и опаляя своим дыханием щеки Мидории.       Парень упал на свою кровать, обнимая мягкую игрушку всемогущего.       — Не смотри на меня, мне стыдно, — сказал он плакату, висящему на стене. Парень вспомнил детство, когда он восхищался другом, как они играли, смеялись и всегда были вместе. Потом, когда у Каччана появилась причуда, они отдалились, но Изуку все-равно любил и старался дотянуться до друга. Младшая, средняя школа — Мидория всегда был позади. Он смотрел в спину блондину, но никогда не завидовал тому. Деку лишь хотел оказаться рядом, не сзади, а стоять наравне. В старшей школе что-то изменилось, мысли стали идти не в направлении «хочу стать таким же сильным», а «хочу оказаться в этих руках, которые защитят от всего мира». Изуку — герой. Ему непозволительно так думать. Ему нельзя прятаться, ему нельзя любить парня. Он старался отогнать от себя эти мысли, но не мог. Они танцевали в его голове, прыгали и, как бы Деку не прогонял их, появлялись новые. Он полюбил того, кто избивал его, того, кто его ненавидел, того, кто смеялся над ним и издевался. В один момент Изуку решил, что он конкретный такой мазохист, потому что когда Кацуки схватил парня за форменный пиджак, выплевывая оскорбления в лицо, Изуку, словно девушка, увидевшая айдола, поплыл от разгневанных искрящихся алых глаз. Но сейчас что произошло? Кацуки узнал о чувствах Деку? Он снова решил посмеяться? Поиздеваться? Поиграть, как с игрушкой, а потом сказать «Деку, ты сломанный» и выкинуть? Юный герой зарылся носом в мягкую игрушку и тихо заплакал. Грудь сжала обида. Он никому не нужен. Его никто не ждет. Его никто не любит. Его не любит он.       Но если это уже произошло, смысл сидеть и пускать сопли? Он сейчас же пойдет и выскажет свои мысли и чувства Каччану, он не будет его игрушкой. Если Кацуки посмеется — оно и к лучшему. Мидория тогда быстро забудет парня, понимая, что у них нет и не будет будущего.       Полный решимости, Изуку вышел из комнаты, направляясь на четвёртый этаж. Он громко постучал в дверь Каччана, уже подбирая слова, чтобы высказать все, но открыл, почему-то, Киришима.       — Деку?       — Эйджиро?       — Кацуки у родителей. Сказал плохо себя чувствует и вернется не скоро.       — А ты…?       — Я пришел забрать свой сачок, — красноволосый помахал перед носом Мидории небольшим сачком. И зачем он здесь?

***

      Дома пахло свежей выпечкой и таким привычным деревом. Кацуки никогда не обращал внимания на запах в его доме, но сейчас он казался таким родным и необходимым, будто на всей планете воздух — не тот. Везде, кроме дома и ложбинки между шеей и плечом Деку. Мицуки провела пальцами по черным пятнам на спине сына. Она вцепилась в плечо Кацуки, больно сжимая, что юный герой даже зашипел от боли.       — Кацуки Бакуго, — жутко улыбаясь, произнесла женщина, — ты раньше сказать не мог, паразит ты эдакий.       — Мама, я не мог, я учился вообще-то, если ты забыла! — возразил парень.       Женщина тяжело вздохнула, понимая, что рассказ Кацуки о своей болезни — это уже большое событие, ведь парень всегда справлялся со своими проблемами сам, держал все в себе и находил решения. Видимо даже для него — эта ситуация безвыходна, и ему нужен совет.       — Мы пойдем в больницу, — твердо решила Мицуки. Она не позволит своему сыну умереть из-за какой-то там любви. А Кацуки даже возражать не стал. Ему надоело чувствовать что-то нежное к Изуку, чувствовать ту злость, когда Мидория находился рядом с другими людьми, чувствовать чешущиеся кулаки от осознания, что его любовь — ходит по рукам, давая всем и каждому. Кацуки был бы не удивлен, если узнал бы, что Деку переспал с Каминари. Только вот от этой мысли становилось тошно. Но она не удивляла.       Помещение приемной в больнице освещала тусклая лампочка, девушка, сидящая на ресепшене что-то быстро печатала, иногда поглядывая на красноглазых маму с сыном, прически обоих были словно взрывы. Напротив сидела старушка, а рядом с ней две девочки, тихо смеющиеся с чего-то в их телефонах. Больше здесь никого не было.       — Бакуго? Можете проходить, кабинет 303, четвертый этаж, — спустя несколько минут сообщила девушка. Мицуки потрепала сына по голове и поцеловала его в лоб.       — Идем? — когда Кацуки поднялся на ноги, она смеясь хлопнула его по ягодицам, — у тебя такой вид, будто мы на похороны собрались, прекрати, мне больно смотреть на твою убитую горем рожу.       В кабинете жужжал компьютер, врач смотрел в экран и что-то усердно там вычитывал, головой он кивнул, указывая на два кресла с другой от него стороны стола.       — Итак, Кацуки Бакуго. 17 лет. Ученик школы UA, какая честь, — мужчина снял очки потирая указательным и большим пальцем глаза, видимо, снимая с них усталость. В окне сверкнул луч уже заходящего солнца.       — Меня зовут Азуми Кэору, думаю, вы уже видели на табличке двери, но все же представлюсь. Итак?       — Я блюю бабочками, — нехотя произнес парень, сложив руки на груди, тем самым показывая свою неохоту рассказывать о чем-либо.       — Если ты мне не расскажешь, я не смогу начать лечение. Но давай по-другому. Когда началось?       — Где-то две недели назад.       — Была ли мертвая или окровавленная бабочка? — от вопроса сердце неприятно сжалось, а в горле встал ком. Такому грубому и дикому парню было жаль крохотное ни в чем невинное создание. Тупой Деку, из-за него умерло это насекомое.       — Одна. Мертвая, — прохрипел в ответ Кацуки.       Врач все задавал и задавал вопросы, и Кацуки напряженно на них отвечал, думая о том, что этот допрос уже слишком долго длится и ему нет конца, но в один момент Азуми замолчал, что-то записывая на листке.       — Это таблетки, которые нужно пропить перед операцией, если вы, конечно, согласны. На раздумья у вас несколько месяцев. Болезнь, только началась, но быстро прогрессирует, что очень плохо. Чувства растут, насекомых в легких и желудке становится все больше. Они могут заполнить ваши внутренности, а кожа покрыться коконом — в котором вы умрете. Или же на ваши чувства ответят, тогда все пройдет. Что же, дайте мне ответ, как будете готовы, — Мицуки взяла рецепт в руки, окинув его взглядом. Потом она посмотрела на сына, чье выражение лица было мрачнее тучи в самый непогожий день.       — Я не буду думать, — Кацуки поднял голову, встречаясь глазами с Азуми, — я не хочу умирать из-за этого… Я готов на операцию. Пожалуйста, назначьте дату. Сейчас, — внутри бабочки зашевелились, закрывая дыхательные пути, но Кацуки продолжал говорить, через кашель, через боль. Он решил. И его решимость ничего не пошатнет. Бакуго хочет вернуть то время, когда он просто… Издевался? ‌      Так когда же чувства к Изуку проснулись? Кацуки уверен, что их никогда не было? Почему-то сейчас, когда парень возвращался в общежитие, он вспомнил детство. То детство, когда Деку с искрящимися глазами бегал за ним, когда Деку был только его, когда Изуку смотрел только на Каччана, когда в мире были лишь эти двое и одного взгляда зеленых глаз было более чем достаточно для поднятия настроения. Но Кацуки становилось мало. Он стал жадным. Ему хотелось, чтобы Изуку смотрел и видел лишь его, но сам Мидория взрослел, у него появлялись другие друзья, другие проблемы и кумиры. Это жутко бесило. И тогда Каччан начал задирать парня, чтобы вновь привлечь его внимание, чтобы большие круглые глаза были направлены всегда в его сторону, чтобы все «Вау, это так круто», были адресованы лишь одному Кацуки. ‌ ‌       Собственничество? Может быть, но только сейчас Каччан понял, что именно так он любит. Жадно. Невозможно. Нестерпимо. Больно. Изуку не заслуживает такого, он должен быть нежно-любимым, но, увы, Каччан может дать ему лишь боль. ‌ ‌      С какой стороны не посмотри. Выход лишь один — операция, которую назначили на 25 Июня. Сегодня 15. Всего 10 дней. И все закончится. Кацуки закинул в себя таблетки, прописанные врачом, и запил их водой. В окно такси застучал дождь. Закончатся чувства. Закончится сезон дождей. Закончатся бабочки и боль. ‌ ‌      Водитель удивленно взглянул на мятные крылья насекомого, что село на его руль.