Лезвие

У него испуганные глаза забитого самой жизнью ребёнка и тонкие-тонкие, нежные ладони. В этих ладонях, полуприкрытых длинными рукавами, что угодно смотрелось бы уместнее, чем оружие. Но выбора нет. У него дрожащий голос и вечно нервно поджатые губы. Душа его, чуткая, одухотворённая, душа человека, чьим призванием должно было бы стать искусство, повези ему хоть чуточку больше. Но жизнь решила иначе. У него птичьи кости и острые крылья-лопатки, у него пергаментная кожа и кроличье сердце. Ему просто, кажется, не повезло родиться в то время, когда дипломатия — побочный метод разрешения конфликтов, а уметь отстоять свою жизнь стоит каждому. Он не может ничего, что должен мочь мужчина. И Не Минцзюэ кажется, что даже до совершеннолетия его Хуайсан банально не доживёт, ведь разве чета он своему старшему брату, один только вид которого уже внушает опасения? Разве чета он этому грозному взгляду, статной фигуре, недюжинной силе и мощному ядру? Разве он может сравняться с тем, кто ещё при жизни облачён в шлейф легендарности, трепета и страха? Но Не Минцзюэ обещал своей мёртвой матери, как обещал и своему мёртвому отцу: он сбережёт собственного ещё пока живого брата любой ценой. Но разве может сравняться с сильнейшим слабейший? Разве может тот, кому не следовало бы поднимать ничего тяжелее шкатулки для хранения вееров, быть так же опасен, как тот, кто голыми руками ломает чужие кости? А время идёт. Хуайсан падает с тихим вскриком, роняя клинок, на летнюю пыль под палящим солнцем, на алые листья клёнов, едва просохших после дождя, на доски зимних залов, в которых лишь чуть теплее улицы, на жёсткую от ночных заморозков землю, которая так холодна ранней весной. Хуайсан дрожит, просит, шепчет, плачет, но его брат — глух. К каждой из этих просьб. В глубине души даже не пытаясь баюкать сердце, с каждой ночью всё горше истекающее кровью. А Хуайсан падает-падает-падает. По-девичьи ломкий, уязвимый, беспомощный, для него отбить хотя бы один удар полноценно — достижение. Не Минцзюэ выдыхает сквозь стиснутые крепко зубы понукания и ругань, заставляя вспыхивать на дне чужих зрачков острые искорки страха. Но он не разочарован. Он не зол. Он боится. Боится увидеть смерть своего младшего брата — единственного человека, что остался от его родной семьи. Он боится однажды увидеть на бескровном лице застывшую маску погребальной печали, он боится видеть тонкую фигуру в похоронных одеждах. Поэтому сквозь слёзы и ненависть заставляет-заставляет-заставляет того, ради кого умер бы сам, марать кровью из разбитых ладоней пыль под собственными ногами. Так надо. Кто, если не он, научит своего родного брата всему? Жизнь? Подобного урока Хуайсан может и не пережить. А по углам шепчутся: он надеется уморить брата до смерти, он хочет избавиться от обузы, он ненавидит собственного младшего брата. Но разве объяснит он всем и каждому, что нет для него лучшей заботы о нём, чем дать силу, что поможет прожить хоть чуточку больше? Поймут ли его? Едва ли. Важно ли ему это? Ему наплевать. Поэтому он снова и снова заставляет младшего брата встать на подрагивающие ноги, вкладывает в онемевшие от боли пальцы рукоять клинка, приказывает держать спину ровно. Он просто делает всё, что может, чтобы однажды чужое сердце не замерло раньше срока. Но Хуайсан об этом, кажется, даже не догадывается. — Ты ненавидишь меня! Голос Хуайсана срывается, дребезжит непролитыми пока что слезами, а сам он — словно натянутая нить, струна, волосок; тронь — порвётся и хлестнёт, сломается. Не Минцзюэ больно. — Ты ненавидишь меня, просто признай это! В этом голосе — чистое отчаяние, словно слепого котёнка пытается загрызть собственная мать, словно ребёнок так и не понял — легко и светло, словно в детстве, не будет. Никогда. У младшего брата лихорадочный румянец на щеках, окровавленные ладони, комкающие ткань одеяний, словно это могло бы разжалобить камень на сердце Не Минцзюэ, и сломанный веер. И кострище за спиной, разведённое во дворе для всех его побрякушек — жадное пламя уже лижет резные шкатулки и обтянутые росписной бумагой деревянные остовы вееров. А кажется, что это пламя вгрызается в самого Хуайсана. Но даже если сердце Не Минцзюэ обливается кровью, если оно словно натянуто за крюки меж тонких нитей, если оно вываляно в соли и отдано на растерзание падальщикам — так тому и быть. Потому что лучше его младший брат будет рыдать сейчас, за тонкой стенкой, запертым вихрем мечась в опустевшей комнате, чем будут рыдать по нему погребальные песни. А потом Минцзюэ умирает. Сгорает яростно, как всю жизнь бросался в бой, да только сгорает в безумии и боли, словно враз его собственное оружие собрало с него кровавую дань за все его победы, пожрав его ци и душу. И никто не успевает ему помочь. И, кажется, это становится его лучшим уроком младшему брату: Хуайсан словно изнутри расцветает воистину страшным клинком. Сам.