Другие мечты

Вместо эпиграфа: ...мне ничего от тебя не нужно. просто бы знать, что ты есть на свете, и в час, когда я готовлю ужин, - ты просыпаешься там на рассвете, выходишь из дому, бежишь по улицам, вдыхая воздух холодный, утренний, слушаешь плеер, слегка сутулишься, прячешь шапку в кармане куртки, и думаешь о своем тихонько... дорога приводит тебя к Океану. ...мне ничего не нужно, только знать, что и я в нем однажды останусь - каплей искристой под утренним солнцем, йодистым запахом над побережьем.. пусть за меня кто-нибудь закончит - мне горло сжимает кипучая нежность. В этом доме света много всегда - кажется, что стены копят его в солнечные дни, чтобы потом, когда вылинявшее калифорнийское небо хмурится, щедро отдавать живущим в нем людям. Теплый, желтый свет бродит по просторным коридорам, дробится бликами в разноцветье марокканских светильников, застревает искристыми каплями в мозаике на полу, вызолачивает пляшущие в воздухе пылинки. Джаред носится по дому с самого утра, едва вернувшись с обязательной пробежки – в мысленно составленном списке дел на сегодня чертова дюжина пунктов, но чем длиннее список – тем острее нарастающее изнутри ощущение безмятежного, теплого, как этот свет, счастья… Похоже, он не прогадал в детстве, на извечный взрослый вопрос «кем ты хочешь стать, когда вырастешь», непонятно отвечая – «счастливым», вместо ожидаемых «космонавтов» и «знаменитых адвокатов». …ага, продукты в холодильнике, пледы и занавески из гостевой спальни в химчистке, запись той молодежной программы по MTV – настроена, и стало быть - он молодец, и смело может вознаградить себя добрым часом ничегонеделания! Джаред решительно направляется в тренажерный зал, любовно обустроенный им в подвале дома, на ходу поддергивая сползающие штаны – с возрастом оказалось, что похудеть для роли ему гораздо проще, чем восстановить потом прежний внушительный мышечный корсет. Но у него имеется слишком достойная мотивация, чтобы не попытаться – и Джаред больше часа самозабвенно таскает железо, то и дело ловя расползающиеся в улыбке губы при мысли об этом. Отросшие до лопаток непослушные волосы завязаны в хвост и упрятаны под быстро намокшую бандану, но спереди все равно выбивается упрямая, словно живая прядь – темное золото с первыми нитками серебра, - и Джаред, смирившись, даже не пытается убрать ее за ухо, равномерным уханьем отсчитывая вторую сотню подъемов на наклонной скамье. Таскать сюда с собой полотенца он тоже давно отчаялся – ей-Богу, проще потом вымыть за собой все тренажеры! – и теперь только ведет широченными плечами, чувствуя, как капли пота щекотно стекают по голой спине под мягкую резинку спортивных штанов. Когда он бегает утром, в синей предрассветной тишине, пропахшей горечью и солью Океана, или когда вот так тягает железки в наполненном эхом зале, - с него будто слой за слоем слетает будничная пыль тревог, забот, привычных мыслей. Остается только чистая радость здорового, послушного, мгновенно откликающегося тела, нагруженного работой, - ничем не замутненная радость бытия. Говорят, к такому ощущению эйфории от спорта способны только совсем примитивные ребята, классические «качки», - или те, чей дух способно вместить только очень сильное тело. Джареду всегда было откровенно пофигу, к какой группе относили его окружающие, нередко посмеивающиеся над этой его маниакальной тягой к здоровому образу жизни. Вот и теперь, бездумно двигаясь в такт привычным Pearl Jam в наушниках, он просто отдается весь этому поющему в разогретых мышцах чувству – «я жив! Я – есть». …дверь в зал распахивается, с треском грянув об стену, и на пороге, весь словно подсвеченный солнцем, вырастает тонкий мальчишеский силуэт: - Пап, я дома! *** В кухне шумно от воды, кипуче бьющей в дно металлической раковины, звона ножей, вилок, стекла и фарфора, - и громких голосов, наперебой рассказывающих что-то друг другу, сливающихся в один: -…а я ему говорю, что фиг он так сможет, да, пап? Чего он выдумывает!.. - Томми, оставь ты парня в покое, может, он не выдумывает, может, он фантазирует – и станет потом известным писателем, и в одной из книжек напишет о бесчувственном соседском мальчишке, мучавшем его в детстве! - Я не мучаю!!! Я же не мучаю его, па-а-а-п! - голос Томми просто сочится обидой, и Джаред хохочет в голос. Том, не выдерживая возмущенной мины и минуты, следует за ним – так узнаваемо запрокидывая голову, что Джареда на мгновение охватывает какое-то странное, генное, дежа-вю. Том, моющий овощи для салата, роняет их в раковину, поднимая тучу радужных брызг, заливающих ему футболку, и, отсмеявшись, укоризненно косится на отца: - Ну, вот видишь, что ты наделал? Не можешь будто не дразниться! Дженсен говорит, еще неизвестно, кто из нас больший ребенок, вот! - Ах, это Дженсен говорит? Ну, тогда конечно! Разве можно спорить с мистером Всезнайкой-Эклзом! - Ну па-а-ап! - Томми угрожающе целится в Джареда вымытым помидорчиком-черри, - хватит меня смешить, мы так никогда салат не приготовим, а я знаешь, какой голодный?.. - Будто бы тебя у мамы все выходные не кормили, обжора! - Весь в тебя! Кормили, конечно, но я пока ехали, опять проголодался! И вообще, я расту, мне положено быстро голодаться! - Проголадываться, чучело! - Ну, проголадываться, подумаешь! …когда они, наконец, усаживаются на диван перед телевизором в разлинованной солнечными лучами гостиной, и расставляют на столике тарелки с салатом и сэндвичами с индейкой, а черная гладь экрана уже вспыхивает разноцветьем заставки, Том вдруг становится притихшим и серьезным, и Джаред вплоголоса спрашивает: - Что, малыш?.. - …а Дженсен, когда вернется из Далласа, останется с нами насовсем? - Том сосредоточенно смотрит куда-то сквозь яркую картинку на большущем, во всю стену телеэкране, сжимая в руке капающий соусом ему на коленку сэндвич. - Да, малыш, насовсем. Ты ведь не против? - Джаред осторожно заглядывает сыну в лицо, и мгновенно успокаивается, когда тот картинно закатывает глаза, стряпая самую возмущенную рожицу, на какую только способен: - Я?! Ну, ты.. вообще! - Том машет руками, будто отмахиваясь от такого несусветного предположения, и соус летит уже во все стороны. Джаред смеется с набитым ртом, и тянется к пульту, чтобы добавить звук, когда слышит тихое: - Я так и хотел, пап. Чтобы совсем. …на экране мечется по стенам просторного кабинета камера передачи «По домам», ища и не находя среди расставленных по полочкам наград и памятных вещей самого главного трофея, и останавливается на смущенном лице Джареда. - …хэ-эй, как же так, Джаред? Где же «Оскар»? Я был уверен, что он у тебя тут на отдельном пьедестале посреди гостиной, чувак, после всех этих злоключений!.. *** Даллас, в это же время. Если честно, Дженсен и сам не знает, за каким чертом ему все это понадобилось – и глупо, и стыдно перед собой даже больше, чем перед Джеем. Ну, у того-то всегда мозги набекрень были – а теперь вот и он туда же, в бездну лирического пафоса и дурацких поступков, с головой!.. Дженсен неловко хмыкает, будто в комнате есть кто-то еще, и наконец решается – раз уж все равно прилетел, без предупреждения, переполошив всю семью, и едва высидел потом долгий и шумный ужин в гостиной, - тянет молнию на спортивной сумке, привезенной с собой. Наощупь выуживает из наспех засунутых в нее футболок гладкую фигурку и решительно водружает ее на полку, рядом с поистершейся копией. Разговаривать вслух, когда никого нет рядом – это, наверное, совсем уже дно пропасти, да?.. Или дно – это разговаривать со старой пластмассовой статуэткой в рваных пятнах облезшей золотой краски? Но хуже уже не будет, и слова сами идут горлом: - Вот. Вот он, Оскар. Мой.. ну, не мой, Джея – но вот он, видишь? Вполне себе настоящий, да. Открытому гею. Выходит, необязательно быть, как все, чтобы тебя любили. Необязательно гнуться под все это дерьмо, - голос срывается, падает в сбивчивый шепот, но Дженсен уже не может остановиться. - …я же всю жизнь, и свою, и его, я же все почти… проебал. Из-за этого вот. Из-за тебя!.. Так вот он, блять, - мой Оскар, как я и обещал. И хватит уже, понятно? Хватит с меня этого кино с трагичными финалами! В Голливуде тоже бывают хэппи-энды… хотя и не так уж часто, как люди думают. Дженсен не замечает бегущие по лицу крупные, горячие капли, и только когда сглатывает соленую влагу с губ, давится, задыхается на миг. Этого мгновения хватает, чтобы его внезапная истерика так же сразу ушла, откатилась отхлынувшей волной, и он устало садится на узкую кровать когда-то своей, а теперь – младшего сынишки Мак детской комнаты. Тут все изменилось до неузнаваемости, и только дурацкая самодельная деревянная полка с потемневшим болванчиком все еще держится за выкрашенную в синий стену. Дженсена немного подташнивает – тут и долгий перелет, во время которого он так и не уснул, то и дело проваливаясь и выныривая из беспокойных обрывочных снов наяву, и какое-то странное физическое облегчение, будто он всю жизнь бежал куда-то с утяжелителями на ногах, а теперь их сняли… и, конечно, запредельный градус мелодраматизма, которого он себе сроду не позволял, закованный в броню из собственных представлений о том, что достойно мужчины, а что – не пристало вовсе. Но закончить нужно, Дженсен чувствует это всем измученным сердцем, еще не отогретым до полного забвения обретенным покоем, еще помнящим ледяную пустыню одиночества: - … в общем, вот он, Оскар. Джей, как видишь, не слишком-то им дорожит.. этот чувак вообще не уважает ни вещи, ни символы. Я привез, как обещал – но на этом все. Свети другим. Мани других. Пусть обманываются, или нет – мне все равно… у меня совсем другие мечты. Слышишь?.. Ответа, конечно, нет, - но его и не нужно. Дженсен вытирает подсыхающие на щеках щипучие дорожки тыльной стороной ладони, смотрит еще пару минут на застывшие фигурки – потемневшую и блестящую, но одинаково не имеющие над ним никакой власти, - и выходит из комнаты, тихонько закрывая за собой дверь. *** Лос-Анджелес, несколько дней спустя. …на заднем дворе дома, как в пустом колодце, дробятся и плавают голоса, смех, лай собак, настойчивое калифорнийское солнце пробивается сквозь густо заплетенный виноградом навес, пятная землю и людей под ним светлым и темным, и отпечатывается цветным под зажмуренными веками. Дженсен блаженно валяется на лежаке у раздвижной стеклянной двери в дом, слушая эту умиротворяющую разноголосицу – но он по-прежнему не уверен, что это была такая уж отличная идея, созвать кучу народа на воскресное барбекю, когда можно было весь день провести в тишине и прохладе дома – вдвоем. - Эй, вставай, лодырище! Мне помощь нужна, чудовище ты бессовестное! - проходящий мимо Джаред, тащащий в обеих руках по ведерку с маринованными стейками, умудряется на ходу наклониться и пихнуть его локтем под ребро, даже не накренив свою ношу. Дженсен лениво разлепляет глаза, и фыркает, всем своим видом демонстрируя полное отсутствие раскаяния – Джаред ржет, скорей восхищенно, чем укоризненно качая головой, и идет через весь двор к потрескивающей углями барбекюшнице. Дженсен смотрит, как перекатываются мышцы под тонким трикотажем светлой футболки, как легко и в то же время плотно, надежно он ставит на землю босые ступни, трогательно выглядывающие из-под джинсовой бахромы, как забавно торчат в разные стороны для удобства закрученные в дулю волосы на затылке, и снова закрывает глаза, улыбаясь уголками губ. Счастье оказывается таким простым – и таким привычным. Дженсен незаметно соскальзывает в сон, слыша, как Данни притворно строгим голосом что-то выговаривает Тому и Лили. - …эй, соня, я пришел кормить тебя! - губы Джея вкусно и горячо пахнут дымом, и Дженсен отвечает на поцелуй, еще не успев толком проснуться. Джаред плюхается рядом, на подтянутый поближе шезлонг, и протягивает ему тарелку с жареным мясом: - Осторожно, пальцы не обожги, только с углей! Дженсен заспанно фыркает: - Вот еще! Я и не собирался есть руками, чертов йетти, и ты об этом прекрасно знаешь! Где моя вилка? Джаред хохочет, смаргивая мгновенно выступившие слезы, и протягивает припрятанную вилку: - Держи, принцесса! Запах с тарелки, устроенной на животе, щекочет Дженсену ноздри и отзывается голодным урчанием в желудке – и почему на свежем воздухе всегда так беспощадно хочется жрать, будто ты и не уминал пару часов назад вполне себе приличный завтрак?.. Дженсен вгрызается в отрезанный кусочек, едва сдерживаясь, чтобы не застонать, когда нежная, пропеченная мякоть брызжет в нёбо горячим мясным соком, и только потом замечает искрящийся нежностью и весельем взгляд знакомых глаз. - Ну что?.. Дай поесть спокойно! - Дженсен бурчит с набитым ртом, но его притворная сердитость не обманывает Джея так же, как и суровость Данниль никогда не обманывает Томаса с Лили – вон, опять носятся как угорелые по двору, явно надеясь перебегать собак. - Слушай, Данни сегодня просто в ударе – всех построила! - словно подслушивает его мысли Джаред. Дженсен сосредоточенно жует, когда Джей продолжает: - …вот интересно, сколько еще лет тебе бы понадобилось, чтобы приехать, если бы она тебя тогда не выставила из дому, а, Дженс? Дженсен бросает быстрый взгляд на развалившегося рядом Джея, и, не заметив ничего, кроме насмешливого любопытства, безо всяких там подсмыслов-подтекстов, хмыкает, возвращая подачу: - Не факт, что ты бы дожил до этих времен, чувак! - ...ах, вот как мы заговорили?! - Джаред безуспешно пытается придать голосу правдоподобности, изображая возмущение, но – слишком жарко, солнечно, вкусно и хорошо, и поэтому лень. – Вот так вот приютишь бездомного странника, отогреешь, накормишь… -…в койку затащишь, - невозмутимо подсказывает запнувшемуся Джареду Дженсен, не прекращая жевать восхитительно пахнущее дымом и белым перцем мясо. Тот от неожиданности давится воздухом и закашливается, закатываясь смехом: - Вот кстати да! И это тоже!.. И не припоминаю, чтоб странник жаловался! А теперь вот, ничего кроме черной неблагодарности! Дженсен ухмыляется, нарочито порнушно слизывая вкуснючий соус с губ, и тянет, глядя в мгновенно потемневшие глаза Джея: - ну почему-у-у… Вкусно накормленный, я могу быть о-очень благодарным! Воздух между ними словно сгущается, пропитанный тем самым непонятным, неизученным видом электричества, которое способны излучать так безусловно любящие, навсегда и бесповоротно совпавшие люди. Наверное, током, который излучают они двое, вполне можно было бы отапливать города, - эта мысль мелькает в голове Дженсена, когда Джаред тянется к нему, обхватывая за плечи теплыми ладонями, и накрывает его губы своими. Конец.