L'amore uccide lentamente

Свечи в тронном зале горели неровно: огонь то вытягивался кверху, то припадал к фитилю, и тени на стенах жили своей отдельной, беспокойной жизнью. Габриэла сидела у окна малой аудиенц-залы. Не в тронном. Не на троне. Трон был выше, под балдахином из потемневшего пурпура с гербом Бонмарито, вытканным нитью, которая когда-то была золотой, а теперь отдавала медью. Она ни разу не садилась на него с тех пор, как овдовела. Трон — это заявление, а заявления нужно делать в нужное время, иначе они превращаются в приглашение к спору. Она же выбрала кресло у подоконника: отсюда было видно небо, а там не было никаких придворных. Небо не просило аудиенций. Небо не предлагало союзов с подтекстом и не смотрело с той особенной, взвешивающей внимательностью, от которой начинаешь чувствовать собственный вес иначе. За окном лежал дворцовый двор, а за двором — город, за городом — земли Лаитии, которые теперь номинально принадлежали ребёнку, спящему в соседних покоях. Номинально. Вот оно, это слово, которое она в последнее время слышала слишком часто. Номинально его Высочество принц Леандро — государь. Номинально его матушка осуществляет регентство. Номинально всё устроено согласно установленному порядку. Минуло три недели. Три недели, как Бертолдо умер, и она уже успела понять главное: вдовство — это не горе. Горе она переживала в ночные часы, одна, без свидетелей, лицом к образам, пока свечи оплывали и воск стекал на холодный камень пола, пока в окно смотрела глухая тёмная ночь и нигде во всём дворце не было ни звука, кроме её собственного, едва слышного дыхания. Горе было её, только её. В темноте можно было не притворяться. Можно было позволить себе вспомнить, как Бертолдо смеялся: редко, но с полной, необратимой отдачей. Можно было вспомнить его руки, его голос на исходе дня, усталый и немного хриплый, его привычку сидеть у камина с закрытыми глазами и молчать так долго, что она уже думала — заснул, а он вдруг говорил что-то тихо и точно. Она не собиралась делить это с теми, кто пришёл бы сочувствовать, кто склонял бы голову с отработанной печалью и думал при этом совсем о другом. Таких было достаточно. Они приходили вереницей в первые дни. Вдовство — это когда на тебя смотрят. Смотрят всегда. Из-за дверей, из-за колонн, через плечи других придворных, из-под опущенных ресниц на официальных приёмах, когда все делают вид, что смотрят в пол из уважения, а сами — наблюдают. Смотрят на то, как она держит голову: прямо или нет, с той ли мерой горделивости, которую можно счесть надменностью, или, напротив, с той степенью усталости, которую можно счесть слабостью. Смотрят, как она входит в залу: первой или после других, уверенно или с той еле заметной паузой у дверей, которую внимательный человек прочтёт как сомнение. Как она реагирует на имя мужа: вздрогнет или нет, дрогнет ли голос, блеснут ли глаза влагой, которую можно будет потом истолковать в нужную сторону — в любую, в зависимости от того, чего хочется истолкователю. Каждый жест читается дважды: сначала как он есть, потом — как его можно использовать. Она это поняла в первые же дни. Поняла и с тех пор двигалась с выверенной осторожностью человека, ступающего по льду неизвестной толщины. Это утомляло. Но утомление она тоже не показывала.

***

За дверью послышались шаги. Она хорошо выучила эту походку за последние недели: эту особенную, рассчитанную до шага манеру передвигаться по дворцовым коридорам, которую приобретают люди определённого склада, прожившие при дворе достаточно долго. В ней была определённая длина паузы перед дверью, чуть замедленный ритм там, где коридор поворачивал, — будто человек блуждал в собственных мыслях и вовсе не собирался сворачивать сюда, к этой двери, а оказался здесь случайно Потом — стук. Не требовательный и не робкий, ровно посередине. Она не обернулась. — Ваше Величество. Голос она узнала прежде, чем человек вошёл. Граф Винсенте де Конто умел произносить титул так, что в нём слышалось одновременно и уважение, и едва уловимое сомнение — величество ли? — как трещина в фарфоре, которую замечаешь лишь поднося чашу к свету и глядя против него. Ударение стояло там, где надо. Тон не выбивался ни на йоту. Но было в нём нечто, что она затруднялась бы назвать точно, но что отделяет сказанное от подразумеваемого. Мастерская работа. Он никогда не переходил черты. Он просто всегда стоял у самой черты, и это было куда опаснее, чем если бы он переступал её открыто. С человеком, который открыто переступает черту, понятно, что делать. С человеком, который никогда её не переступает, но при этом умудряется находиться всегда в опасной близости, куда сложнее. — Граф. Она всё же обернулась. Этого требовала политика, не любезность. Де Конто вошёл так, как входят люди, привыкшие к тому, что комнаты становятся меньше с их появлением: не спеша, без лишних движений. Высокий, темноволосый, с лицом, в котором красота была инструментом, а не украшением. Ему было лет тридцать, или чуть меньше, или чуть больше. Траурная лента на камзоле была повязана с такой безупречной скорбью, что Габриэла почти восхитилась мастерством. Почти. Она не восхищалась людьми, которые умели скорбеть по чужому расписанию. Скорбь — или то, что ею выглядит, — у де Конто всегда приходила вовремя, была ровно той глубины, которая требовалась по обстоятельствам, и исчезала именно тогда, когда переставала быть нужной. Это был очень хороший костюм, сшитый на заказ. — Я не хотел нарушать ваш покой, — произнёс он, приближаясь ровно настолько, чтобы это не было дерзостью, и останавливаясь ровно там, где расстояние ещё читалось как почтение, — но получил известие, которое сочтено срочным. Господа из Северного совета просят аудиенции. — Снова, — сказала она. — Снова, — согласился он с той особенной мягкостью, в которой было что-то от кошачьего движения: плавного, бесшумного, с убранными когтями, которые тем не менее никуда не делись. — Дело касается регентских полномочий. Они полагают, что документы нуждаются в… уточнении. Пауза была короткой, но намеренной. Он выдержал её с профессиональной точностью — ровно столько, чтобы слово успело повиснуть в воздухе и приобрести нужный вес. Уточнении. Вот как это теперь называется. Три недели назад это называлось иначе. Два дня назад, в разговоре с маршалом двора, это называлось «необходимостью прояснить отдельные положения». Вчера, в письме из Северного предела, которое она прочла дважды и сожгла, — «настоятельной просьбой пересмотреть толкование». Слова менялись. Суть оставалась прежней: они хотели переписать правила игры, пока она ещё не успела выучить старые наизусть. Габриэла медленно встала. Она давно отучила себя от резких движений в присутствии посторонних. Резкое движение — это это признание, что тебя задели или, того хуже, застали врасплох. В чёрном платье с глухим воротником, без единого украшения, если не считать простого кольца с печатью на правой руке, она была похожа на икону — нечто, чему полагается поклоняться, но не трогать. Именно так она и хотела выглядеть. Иконы не просят и не уступают. Иконам — молятся, и этим исчерпывается весь допустимый между ними разговор. — Документы были составлены королём, — сказала она. Голос был ровным, как поверхность воды в штиль, и таким же обманчивым: под поверхностью было течение, и оно шло совсем не туда, куда казалось по взгляду сверху. — Ныне покойным королём, подпись которого скреплена государственной печатью, и подтверждены собранием пэров ещё при его жизни, в полном составе, без возражений, с соблюдением всех установленных формальностей. Что именно требует уточнения? Де Конто не смутился. Он вообще, кажется, был устроен так, что смущение его не касалось. Он принял вопрос спокойно, словно именно его и ждал, и держал ответ наготове ещё с того момента, как входил в дверь. — Формулировка относительно возраста его Высочества принца Леандро, — произнёс он с той тщательно отмеренной осторожностью, которая говорила о том, что фраза была обдумана заранее, несколько раз переформулирована и выбрана именно эта версия как наименее уязвимая. — Некоторые полагают, что она допускает толкование, и… — Некоторые ошибаются. — Разумеется. — Лёгкий наклон головы. Ни возражения, ни согласия — только форма, в которой нет ничего, что можно было бы взять и использовать против него. — Именно поэтому я и счёл своим долгом вас предупредить, Ваше Величество. Прежде чем вопрос стал публичным и принял форму, менее удобную для… разрешения. Вот оно. Я знаю прежде других. Я пришёл к вам первым, ещё до того, как это стало опасным — заметьте, до того, это важно. Я — союзник, не враг. Я полезен. Я незаменим. Я тот человек, который будет предупреждать вас прежде, чем остальные успеют нанести удар, при одном условии: вы должны держаться за меня. Держаться крепко, и не задавать лишних вопросов о том, откуда именно я узнаю то, что узнаю. Она смотрела на него спокойно. — Передайте Северному совету, что я приму их завтра, в час после полудня, — сказала она. — Пусть подготовят конкретные формулировки своих возражений в письменном виде. Устные рассуждения о допустимости толкований меня не интересуют. Пауза. Ровно такая, чтобы он понял: это не случайная пауза. — Вас я тоже жду завтра, граф. В два часа. Отдельно. Что-то мелькнуло в его глазах — удовлетворение? предвкушение? — и тут же исчезло, убранное с той же небрежной ловкостью, с которой опытный фокусник прячет монету. — Я польщён доверием, Ваше Величество. — Не обольщайтесь, — сказала она ровно, уже отворачиваясь к окну. — Это не доверие. Это надзор. Он поклонился с безупречной точностью: не ниже и не выше положенного. Улыбнулся едва-едва, уголком рта, так, что это вполне можно было счесть случайным движением лицевых мышц, и вышел. Шаги его по каменному полу были неторопливы и совершенно бесстрастны. Дверь закрылась. Габриэла ещё несколько секунд смотрела туда, где он стоял, потом вернулась к окну.

***

Небо за стеклом было серым. Где-то далеко, над дальними холмами, собирались тучи. Собиралась по-настоящему серьёзная гроза, та, что не уходит к вечеру, а стоит над землёй по нескольку дней, выжидает, покуда земля не пропитается влагой насквозь. Внизу, во дворе, жизнь шла своим чередом, не зная ни о каких грозах. Конюх вёл куда-то лошадь под попоной: гнедую, с белым пятном на морде, которую Габриэла видела каждое утро вот уже несколько лет, с тех пор, как молодой конюх Пьетро Анино выходил её после болезни и с тех пор обращался с ней, как с личным имуществом. Двое мальчишек из кухонных слуг переругивались у боковой двери. Прачка несла через двор корзину с бельём, придерживая её обеими руками и щурясь на затянутое небо. Жизнь шла, ничего не зная о Северном совете и его уточнениях, об аудиенциях в два часа, об играх, которые ведутся в коридорах между залами, словами с двойным дном и тишиной, внутри которой есть шум, если уметь его слышать. Она смотрела на всё это долго. В соседних покоях Леандро, должно быть, спал. Он ещё не понимал — и слава Богу, что не понимал, — что именно вокруг его имени начинают строить стены. Что его имя уже стало инструментом в чужих руках, монетой в чужой игре, которая ведётся по правилам, которых ему ещё долго не объяснят. Он спал, и, наверное, видел что-то хорошее. Мальчики в его возрасте ещё видят хорошие сны. Пусть ещё поспит. Это единственное, что она могла ему сейчас дать — время. Время, купленное ценой её собственного: каждой аудиенцией, каждым взвешенным словом. Ей самой спать было некогда. Она взяла со стола письмо, которое ждало её с утра. Почерк сестры, из Валенсы, торопливый и немного наклонённый вправо, как всегда, когда Элеонора писала в спешке или в беспокойстве. Конверт был надорван неровно, наспех. Габриэла не стала читать. Просто держала в руках, ощущая под пальцами плотную бумагу и чуть стёртую сургучную печать с фамильным гербом, — два кипариса и звезда между ними, — и думала. Думала о том, что её нынешняя власть отличается от власти королевы одним. Одним, но таким, что это одно перевешивает всё остальное. Королеве достаточно быть. Это нечто незыблемое, не требующее ежедневных доказательств, как смена времён года. Королева-регент должна каждый день, каждый час доказывать, что она есть. Что она — не промежуток и не пауза между двумя королями, первый из которых умер, а второй ещё не вырос. Не тень при троне, не временная конструкция, поставленная, пока не появится кто-то настоящий. Человек, который держит трон в сохранности. За дверью снова послышались шаги. Она не обернулась.

***

Придворные называли её холодной. За глаза, вполголоса. Она позволяла им говорить. Они не понимали, что холодное при нужде жжёт ничуть не хуже огня.