Опасные сети

Московская набережная встречает своих гостей, как это делает старая богатая дама чьи многочисленные родственники вдруг резко вспомнили о ее существовании – с холодом и еле заметным отвращением в глазах. Благородная особа не желает видеть таких лицемеров, поэтому не упускает свой шанс, дабы напомнить двуличным существам, что в её владениях никому не рады. От воды веяло почти декабрьским холодом, однако он был бы не так заметен, если бы не лучший друг и товарищ Москвы-реки – ветер. Данный весельчак, хоть и не обращал особого внимания на гуляющих дам и джентльменов, все равно обожал обливать их колючим холодом и пугать своими резкими порывами, а наградой за свои старания ему обычно служили ругань мужчин на зверства погоды и истеричные вскрики обладательниц скинутых с головы платков и шляпок. Вот это неугомонное явление природы заметило новую жертву своих игр. Недолго думая, ледяные потоки воздуха ринулись к неспешно гуляющей даме. Раз Холодная рука почти достигла цели Два Невидимые пальцы зарываются в черные пряди волос Три Бардовый платок слетает с женской головы Лоб Николетты больно морщится, когда сильный порыв ветра дует ей в лицо, нагло срывая теплый шерстяной платок. Мурашки маленькими льдинками простреливают позвоночник, заставляя Гоголь нервно дернуться и как можно быстрее вернуть на место головной убор. Это был уже третий раз, как писарь пожалела о своем решении пойти на поводу у сестер и выйти на дневную прогулку. Буквально все окружение отталкивало, проводя жестким смычком по натянутым струнам нервов. Девушку раздражало все: отвратительная погода, которая именно сегодня пожелала испортиться, слишком радостные и возбужденные сестры, болтающие о рюшах и вышивках на салфетках, громкие и некультурные люди, которые все время хлюпают, топают, кашляют и сипло дышат. Голова начинает раскалываться на мелкие кусочки. Тупая боль медленно размывает окружающий мир. Гоголь хочется сорваться – закричать что есть мочи, заставить всех замолчать, остановить этот мир, упасть на землю и молить, молить небеса избавить ее от страданий. Дабы немного ослабить подступающий приступ истерии, Николь медленно закрывает глаза, заставляя легкие расстаться с нагретым воздухом. Плавающая картина реальности исчезает, избавляя писаря от одного из раздражителей. Вдруг что-то холодное сжало рукав пальто, заставив мышцы девушки непроизвольно дернуться, а глаза тут же распахнуться. Текучая явь собирается в кучу, взгляд фокусируется, и Николетта четко видит перед собой встревоженную Ольгу. - Ника, что случилось?! Тебе плохо? Черт, иногда Гоголь совершенно забывает какой проницательностью обладают ее сестры и как порой трудно перед ними играть. - Нет, Оленька, что ты?! Здесь такой сильный ветер, лицо просто каменеет, - с трудом произносит Николь, стараясь придать своему голосу хоть какое-то подобие убедительности. Нельзя говорить правду, нельзя. Сейчас же все так хорошо. Зачем разрушать идиллию какими-то эгоистичными прихотями настроения? - Николь, ну зачем так? – вступает в небольшую перемолвку Лиза, хватая старшую сестру за предплечье. – Почему сразу не сказала? - Я просто не успела, - с улыбкой отвечает писарь, стараясь придать фразе больше шутливой нотки. Сестры должны ей поверить, они всегда попадаются на этот крючок, так почему бы им не повестись на интонационную уловку еще раз. - Хорошо, думаю на сегодня прогулки достаточно. Давайте вернемся к матушке, - с еле слышимым выдохом бросает Лизонька, потянув сестер в сторону гостиницы. На глазах Николетты лица сестричек полные легкого страха и беспокойства быстро разглаживаются, заставляя внутреннее напряжение медленно отступить. Все прошло. Рыбка снова заглотила наживку.

***

Николь не помнит, когда в последний раз участвовала в чаепитии, особенно в семейном чаепитии. Казалось, что такое мероприятие имело место быть где-то в туманном, давно забытом и кажущимся таким нереальным прошлом. В прошлом, где не было места Петербургу, пьянству и хиленьким писулькам третьего сорта. В прошлом, где были лишь дикие ветра Сорочинцов, шумные воды речки Псёл и громкие визги еще совсем маленьких сестер. Тогда все было легко. Тогда в воздухе еще витало беззаботное детство, а такого сложного взрослого понятия как время не существовало и в помине. Тогда… Все это было тогда… А вот что сейчас? Николь Сейчас все стало слишком… Слишком мрачный мир теперь крутился перед глазами. Слишком жестокий холод окутывал хлипкое тельце. Слишком сложные и страшные вещи происходили в жизни. Николь Но почему? За что? Зачем? Где девушка оступилась? Когда успела провиниться? Может еще в самом начале? Когда чудом выжила? Это ее грех? Жизнь? Тогда может ей все же стоило умереть… - Николь! Громкий женский крик резко вырывает Гоголь из темного омута мыслей, заставляя вернуться в реальность и тут же столкнуться с пронизывающим материнским взглядом. - Николь, милая, ты себя хорошо чувствуешь? – снова подает голос Марина Ивановна, стараясь убавить волнение в голосе. - Да, маменька. Все хорошо, просто… Тут писательница осекается и, быстро оглядев комнату, понимает, что они с матерью остались совершенно одни, хотя писарь точно помнила, когда она делала первый глоток чая, за столом сидели ее громкие сестры. - Я решила отправить наших болтушек в номера. Я прекрасно понимаю, что ты от них слегка подустала. - Маман, ну что ты… - Милая, не юли. Я же все вижу. Последняя фраза вызывает у Николетты лишь скромную ухмылку, которую писарь старается как можно быстрее утопить в чайной чашке, попутно убеждая себя в железной истине. Все-таки великое чутье родительницы очень сложно обмануть. Однако это не значит, что невозможно. - Ну раз ты снова здесь, то расскажи мне наконец, как обстоят дела в Петербурге? - Все вполне неплохо. Погода пока не успела особо испортиться. До бального сезона еще далеко, но уже ходят слухи о… - Николь! Меня совершенно не интересует бальный сезон. Я хочу знать как у тебя обстоят дела! На секунду писательница замирает в легком шоке от резкости и неожиданности последних брошенных слов. Что это сейчас было? Это какая-то шутка или разум Гоголь уже окончательно помутился? Медленно Николетта отрывает глаза от чайного варева и осматривает лицо матери, судорожно пытаясь найти в серьезных глазах хоть какое-то объяснение происходящего. - Маменька… Я не ослышалась? - Николетта, хватит разыгрывать спектакли! Мать что, не имеет права поинтересоваться чем занимается родная дочь?! - Маменька, я просто… - девушка, тяжело вздыхая, ставит чашку на блюдце, и, стараясь контролировать дыхание, нервно сжимает ткань платья. – Вы просто застали меня врасплох. Что именно Вас интересует? - Ну во-первых, я хотела бы услышать, как продвигается твое писательское дело? За последнее время я не получила ни одного экземпляра твоей работы. Что-то случилось? - Маман, все в порядке. Сейчас я усердно работаю над новой рукописью, и как только ее закончу, Вы будете первой, кто ее прочтет. Не нужно так волноваться. - Ну Слава Богу! И как я могу не волноваться за такое своенравное дитя, которое несмотря на все мои недовольства мало того, что стало писателем, так еще и устроилось писарем в Канцелярии Ее Величества. Ну кто бы мог подумать! Женщина, которая работает в таком месте. Ох! На секунду женщина останавливает свою возбужденную тираду о месте работы родной дочери, но только для того, чтобы немного смочить горло чаем, а после продолжить. - Знаешь, милая, я не часто такое говорю, а особенно тебе. Но когда Владимир Иванович изъявил желание засвидетельствовать свое почтение и лично с тобой познакомится, я… Я вдруг резко почувствовала такую гордость за тебя и нашу семью. Я… я даже словами описать не могу, что я почувствовала. Неожиданно голос Гоголь-Яновской дрогнул. Секунда, Николь с ужасом наблюдает как в глазах матери начинают блестеть первые капельки слез. Девушка хотела что-то сказать, хоть что-то сделать, но ее остановил дрожащий голос родительницы и слова, что быстрым потоком вылетали из ее рта. - Николетта, доченька моя, я знаю, я бываю строгой, и я могу не всегда понимать твои чувства и желания, но… Но ты должна знать одно – я всегда буду гордиться всем, что ты делаешь. И я буду вечно благодарить Господа за то, что его ангелы послали мне такое умное и мудрое дитя. Я… я горжусь тобой, Николь. Бог может и дал тебе слабое тело, но разум Он дал тебе великий. - Маменька, я… - голос писательницы осекается, так и не заканчивая предложение. Что сказать родной матери? Что все не так? Что вся эта гордость абсолютно не заслужена? Что Господь ошибся? Обязываюсь... выплатить... 2500 рублей Что-то сильно прошибает тело, обливая спину ледяным потом. Пальцы начинают мелко подрагивать, пока Гоголь наблюдает за блаженной улыбкой матери, и как маленькая слезинка радости быстро пробегает по щеке, заставляя женщину промокнуть глаза платком. Это неправда. Все эти улыбки и слезы - полная ложь. Мать не должна сейчас этого делать. Николетта не заслуживает всех этих сладких речей. Она не достойна всех этих восхвалений высокомыслия и высокомудрия. Николь не такая. Если бы она действительно была такой, писарь бы не попала в ловушку. Если бы она действительно была такой, кошмар по имени Гуро не добрался бы до нее. Ты была так уверена в своей недосягаемости Глупая девочка. Николь же просто маленькая глупая девочка, что возомнила себя всесильной. Думала, что я не смогу ничего тебе сделать Дыши. Дыши, глупая девочка. Давай! Вдох, выдох. Вдох, выдох. Играй! Разыграй очарование такими красивыми речами. Ну же! Играй! Расхлебывай все, что ты наворотила! Улыбнись! Успокой любимую маменьку! Давай! Ты же не хочешь, чтобы она узнала! Ты же не хочешь разбить родной матушке сердце! - Маменька, ну не надо плакать… Когда дверь с громким хлопком закрывается, вихрь бумаги с громким шелестом летит со столика, усеивая собой пол гостиного номера. Далее вслед за бумагами с полом здоровается рабочий столик, а после к компании присоединяются кресла и стулья. Шторы с плачевным скрежетом сдвигаются, заставляя свежесделанный хаос погрузится во тьму. Во мраке комнаты хриплое рваное дыхание лишь на несколько секунд смешивается с шелестом простыней и одеяла, но оно быстро исчезает, когда мокрая от слез щека касается подушки. Комната погружается в мертвое молчание, а вместе с ним разум Гоголь уходит в вязкую мглу. Уже знакомая липкая темень снова окутала девушку с головы до ног. Николь снова была окружена уже знакомой чернью, которая весьма настойчиво появлялась почти во всех ее сновидениях. Однако, не смотря на уже приевшуюся обстановку, что-то было не так. Взявшееся ниоткуда чувство надвигающейся опасности острыми когтями проводило по коже Николетты, заставляя писательницу тонко чувствовать свою уязвимость. Вдруг откуда-то издалека послышались голоса. Вначале они были совсем тихим, казалось, будто это и не голоса вовсе, а просто шелест ветра. Но с каждой секундой они усиливались, становились все громче и громче. Голосов было много, даже слишком много. Мужские и женские - они кричали и смеялись, хрюкали и визжали, хрипели и томно дышали в уши. У Николь складывалось ощущение будто она находится в какой-то безумной толпе, которая никак не может успокоиться и замолчать. Резкие звуки били по ушам и нервам. Они разрывали мозг на мелкие кусочки, заставляя голову нещадно болеть. От этих голосов не было спасения. Гоголь пыталась закрывать уши, пыталась бежать, пыталась отмахнуться от дикого полоумия, что творилось вокруг, но ничего не помогало. Вдруг, место криков и хрипов заменили слова. Умная Умная девочка Гордость семьи Маменькина радость Авторитет сестер - Неправда! Хватит! Прекратите! Прекратите умоляю! Николь кричала, кричала что есть силы, просила, молила и пыталась сбежать. Секунда, Гоголь чувствует, как силы резко покидают тело, и она больно падает на пол. Голоса не унимаются, но среди них вдруг отчетливо выделяется хорошо знакомый. Мягкий голос матери неожиданно затмевает все остальные. Он обволакивает, нежно проникая в голову и повторяя всего одну-единственную фразу. Я горжусь тобой Николь - Замолчи! Николетта снова пытается бежать. Она бежит яростно, зажимая ладонями уши и крича во всю глотку, пытаясь затмить своим криком эту наглую ложь. Неожиданно все прекращается – голос матери умолкает, безумие отступает, а вдалеке появляется свет. Гоголь, не раздумывая идет на встречу своему спасению, искренне надеясь проснуться. То, что в дали казалось светом в близи оказывается двумя канделябрами с зажжёнными на них свечами, между которыми расположилось большое настенное зеркало. Подойдя ближе Николь увидела свое отражение. Бледное худое лицо смотрело на девушку печальными голубыми глазами, в уголках которых скопились первые слезы. Николь продолжала стоять и смотреть на измученную зеркальную версию себя, как вдруг услышала новый голос. - Что же ты со мной делаешь, а? Секунда, Николетта увидела, как ее отражение открыло рот и ответило. - Не знаю. Гоголь резко отпрянула от зеркала, попутно зажав себе рукой рот. Она четко почувствовала, как ее рот шевелился вместе с отражением, однако Николь же не проронила ни слова. - Почему ты так яро от меня закрываешься? - Не знаю. - Так откройся мне! Сейчас! Тут девушка ощутила, что совершенно не управляет своим телом, как будто она стала куклой, которую умело дергают за ниточки. Смотря на свое отражение, писарь отчетливо видела, как бледное лицо Лжениколетты начало покрываться трещинами, как фарфоровое блюдце. Тут же кто-то начал поднимать руки Николь, насильно прислоняя их к себе. Николь хотела закричать, но ничего не выходило. Ногти вдруг впились в кожу и начали сдирать покрытую трещинами маску, что когда-то считалась лицом. Было больно. Боль затопила собой разум, но рот по-прежнему отказывался издавать какие-либо звуки. Неожиданно все закончилось. Под ногами Гоголь валялись осколки, в которых девушка узнавала части своего лика. - Посмотри на себя! Теперь тебе незачем прятаться! Что-то резко потянуло писательницу за волосы, заставляя голову подняться. Когда Николь посмотрела на свое отражение, она с криком упала на колени. Вместо лица теперь зияла черная дыра. Яков Петрович с тихим скрежетом открыл дверь уже знакомого номера, про себя задаваясь вопросом почему она не заперта. Как только следователь зашел в номер его глазам была представлена жуткая картина. В номере царил полный бардак – разбросанные по всему полу бумаги, перевернутая мебель и не заправленная кровать. А по среди всей этой вакханалии, повернутая спиной к звезде сыска, стояла Николетта Васильевна Гоголь и, обнимая себя руками, молча смотрела в окно. Мужчина уже хотел было обозначить свое присутствие, но его резко заткнул осипший голос писаря. - Я согласна.