Опасные сети

Николь не поняла, что именно произошло. Ведь всего несколько секунд назад она спокойно спала и, слава богу, не видела снов. Почему? За что с ней так обошлась природа? Она же не сделала ничего плохого… Тогда почему Господь не дает ей шанс нормально спать, дышать, да и вообще жить? Почему каждый раз Николетта должна подрываться среди ночи и чувствовать, как сердце разрывает беспричинная паника? За что? Повернув голову слегка влево, Николь посмотрела на часы, что стояли на деревянном комоде. Длинная, витиеватая минутная стрелка замерла на слегка облупившейся цифре 12, а другая, короткая и толстая, на 4. Девушка, быстро выдохнув, закрыла глаза и отвернулась. Бледное лицо печально сморщилось, будто недавно увиденные цифры причинили писарю невыносимую боль. Костлявое тело съежилось, превращая Николь в маленький калачик. Совсем небольшой комочек, в котором пока не было ничего кроме боли и некой вселенской обиды на жестокий мир. Гоголь очень редко могла себе позволить минуты слабости. Обычно на голову Николь давили работа, попытки сделать хоть какую-нибудь писательскую карьеру, а так же вечные недовольные возгласы со стороны общественности, которые пытались спихнуть, вытолкать, и приковать девушку к роли «сидящей дома и ухаживающей за детьми» женщины. А если к этому всему ещё добавить весьма хрупкое как физическое, так и душевное здоровье, то можно было только диву даваться, как такая девушка ещё не сошла с ума. И вот лишь в такие редкие секунды тишины и покоя, Николетта могла отпустить все и просто позволить себе утонуть в пучине отчаяния. Ладонь медленно прошлась по шерстяному одеялу. Даже когда комната была погружена во тьму, глаза писаря все равно могли видеть белоснежный цвет ткани, который сейчас был больше похож на призрачно-серый. Ещё раз проведя рукой по складкам, Николь отдернула кожу слегка поёжившись. Подушечки пальцев неприятно обожгло от холода. Камин уже давно погас, а подняться и развести новый, какого-то большого желания не было. А смысл? Сколько бы ни пыталась Николь, она никогда не могла в полной мере согреться. Складывалось ощущение, будто всю её сознательную жизнь некий ледяной призрак преследует несчастную, заставляя Гоголь раз за разом чувствовать фантомные прикосновения озноба. Первое время Николетта даже пробовала как-то с этим бороться: разводила большие камины, стараясь больше времени проводить у огня, стала носить по большей части темную одежду, дабы мрачные цвета впитывали больше солнечного света, и тем самым давая костлявому телу тепловую энергию – единственное полезное знание, что писарь смогла на практике применить из гимназических уроков физики. Конечно летом ситуация не была столь ужасающей, но это не мешало Николетте Васильевне покрываться мурашками от каждого, даже самого малого дуновения ветра, а потом через несколько дней сваливаться с простудой в разгар июля. Время шло, и Николь эта мистическая борьба с мерзлотой казалась все бессмысленней с каждой секундой. В конечном итоге писарь просто сдалась и приняла это как новую часть своей жизни. Вот и сейчас, лежа на кровати и всматриваясь во тьму, девушку совершенно не беспокоили табуны мурашек на руках и плечах или тот факт, что кожа вместо привычного бледного оттенка стала синеть и покрываться фиолетовыми пятнами. Но снова свалиться с какой-нибудь новой болячкой писарь себе позволить не могла, не сейчас, когда в городе объявился её упертый преследователь. Сделав глубокий вздох, Николетта с еле слышимым стоном поднялась и, откинув с ног ледяное одеяло, встала с кровати. Как только ступни коснулись холодных досок деревянного пола, руки тут же нервно начали растирать промозглые плечи, в глупой попытке хоть как-то согреться. Ночная сорочка совсем не грела – рукава были слишком короткие, а на покупку новой одежки времени все никак не находилось. Слегка прищурив глаза и напряг зрение, Николь двинулась к креслу, где, как она помнила, должен был лежать её халат. Вдруг резкая боль кольнула пальцы правой ноги, заставив девушку сдавленно зашипеть. А вот и кресло, чтоб его Превозмогая неприятное ощущение, Гоголь раздраженно завернулась в халат и уже дальше наощупь двинулась к камину. К её огромному облегчению маленький ориентир в виде тлеющих угольков вынырнул из темноты, помогая несчастной быстрее добраться до очага. Чувство некой эйфории настигло только тогда, когда Николь почувствовала шероховатость рубцов на полене у себя под пальцами. Кинув несколько деревяшек в пепел, Николетта нагнулась, дабы раздуть тлеющие угольки. Как только первые языки пламени вырвались из кучи сухого дерева, писарь с облегчением опустилась на колени, протягивая плохо работающие пальцы к разрастающемуся источнику тепла. Волны жара нещадно обжигали нежную кожу, которая лишь недавно начала восстанавливаться после спасения галстука Бинха. Волдыри исчезли, лишь в некоторых местах еще остались небольшие красные пятна с крохотными кусочками засохшей кожи, но благодаря чудотворному крему и эта проблема лишь изредка привлекала внимание Николь. Когда кончики пальцев уже заметно покраснели, девушка медленно сжала, а после разжала руки, дабы разогнать тепло по мышцам и привести в норму свой, пожалуй, самый главный инструмент писательской деятельности. Встав с слегка затекших колен, Николетта Васильевна снова посмотрела на часы. Теперь длинная стрелка вместо цифры 12 переместилась на поблескивающую цифру 4, что не очень обрадовало писательницу. Тяжело выдохнув, Николь потерла ладошками лицо и на какие-то несколько секунд даже не стала их убирать с глаз – пыталась понять есть ли у нее в теле хоть капля усталости. Господи, за что? Николетта с воем уронила руки, запрокидывая голову вверх, наверное, в надежде, что Господь её услышит и даст хоть какой-либо ответ, но вокруг была лишь тишина… Тишина и редкий треск камина. Поплотнее закутавшись в халат, писарь медленно подошла к зашторенному окну. Тяжелые бархатные шторы стойко защищали девушку от света уличных фонарей, стараясь не давать такому шаткому и редкому сну улизнуть от его хозяйки. Но, к сожалению, сон, а в месте с ним и душевный покой, все равно умудрялся скрыться – его могло спугнуть все что угодно. Вот и сейчас, слегка отведя в сторону одну из тканей, Николь стала свидетелем весьма пикантной картины. По совершенно пустой улице, качаясь из стороны в сторону, брел мужик, по виду которого сразу можно было сказать, что разумом его управляло энное количество явно плохого алкоголя. Прислонившись к одному из фонарей, мужчина кряхтя и кашляя начал медленно сползать вниз на землю. Вдруг его лохматая голова резко откинулась наверх, а стеклянные выпуклые глаза уставились на растущий месяц луны. На какое-то мгновение Николь тоже перевела взгляд наверх, гадая, о чем сейчас думает этот пьяница, смотрящий на небесное тело. Секунда, тихую, спокойную улицу убило резко начавшаяся песня, которую начал горланить пьяный мужик. Николетта от столь неожиданного звука судорожно отступила от окна, позволяя шторе самой отрезать её от скрипучих завываний певца. Картина тишины и красивой ширмы покоя треснула и разбилась на мельчайшие осколки под ярчайший аккомпанемент скрежета, бульканья и визгливо высоких нот, которые с боем продирались сквозь плотную ткань, с успехом добираясь до тонкого слуха девушки. Очень хотелось закрыть уши руками – хотя бы попытаться вернуть ту былую тишь, которую писательница считала близким синонимом к слову покой. Но Николь продолжала стоять на месте почти не двигаясь, лишь слегка сморщив носик – не хотела чтобы холод рук просачивался в ушные раковины, а там все глубже в разум. Весь спектакль прекратился слишком неожиданно. Вначале к уличной опере присоединились два жестких и громких крика, потом крики начали весьма недурно переплетаться со свистом полицмейстерского свистка, что было с какой-то стороны даже гармонично. Ну а в конце, когда какофония воя, кашля и протестов закончилась на улицу снова вернулась согнанная тишина. Выдох с легкой ноткой хрипотцы легонько задел шторы, выводя Гоголь из мерзлотного оцепенения. Руки снова легли на плечи, поддевая ногтями ткань халата. Оторвав холодные ступни от пола, писарь направилась к небольшому столику, которой в последнее время стал пристанищем перепачканных чернилами черновиков, коротких наблюдений и заметок. Свернув в тонкую трубочку одну из таких бумаг, Николь поднесла её к огню, дабы после зажечь от нее канделябр со свечками. «Тайна ночи накрыла дома...»

***

Николетта с дрожью открыла глаза, когда в дверь неожиданно постучали. Резко подняв голову, девушка тут же опустила её на место и, нервно зажмурившись, надавила пальцами на веки. Все вокруг ужасно плыло, взрываясь яркими пятнами, брызгами и дугами. Немного посидев, писательница осторожно открыла глаза стараясь не делать резких движений. Шея противно щелкала позвонками, а ноющая спина никак не хотела разгибаться - все таки вырубаться на не самом удобном кресле было плохой идеей. Намеренно хрустнув затекшими конечностями, Николь еще раз протерла глаза, дабы окончательно избавиться от сонной дымки, и посмотрела на свой временно рабочий столик. Поверхность была полностью забита исписанными листами, некоторые из которых сумели тихонько приютиться на полу. Взяв одну из работ в руки, Николетта Васильевна быстро пробежалась по ней взглядом, тем самым освежая в памяти события холодного утра. Наверное вчерашнее представление на улице нехило так вдохновило женщину, раз она успела исписать целых шесть страниц рассказом про жизнь простого работяги. Когда глаза дочитали страницу, Николь стала сразу же собирать и сортировать весь художественный бардак, дабы привести столик гостиного номера в хоть какое-то подобие порядка. Закончив с сортировкой и кинув ненужные черновики в тлеющие угольки, Гоголь повернулась к комодным часам. Время было 11 часов утра и данный факт стал небольшим сюрпризом для писаря. Обычно Николь если и засыпала после своих утренних панических вскоков, то всего лишь на час или два, хотя... Девушка точно не знала во сколько её многострадальный разум отключился, прерывая работу Николетты, да и в принципе сейчас это было не так важно. Самое главное на данный момент было создание нового плана – Гуро в городе, он нашел её, он даже, черт его побрал, попал в поле зрение её семьи, а самое главное... Быстрый и нервный стук снова появился в комнате, проходя мелкими мурашками по телу писаря. Черт, точно... Дверь Из-за сонливости мозг Николь работал медленно, и она совсем забыла о том, что именно её разбудило. Скорее всего сестры пришли пригласить писательницу на очередную прогулку или матушка решила принести дочери что-нибудь из оставшегося завтрака, который Николетта, судя по времени, безбожно пропустила. Поплотнее завернувшись в халат и слегка пригладив растрепанные волосы, Гоголь отодвинула ткани штор, дабы наконец-то впустить солнечный свет в комнату, и пошла открывать дверь. Ключ несколько раз с громким щелканьем повернулся в замочной скважине, дверь легонько отворилась, а еле слышимый выдох, который вырвался из уст Николь разбился на кусочки колючим хрипом. В ореховых глазах во всю резвились смешинки. Отче наш... На пороге гостиного номера, опираясь на любимую трость, стоял Яков Петрович Гуро. Поняв, что его появление произвело на Николетту Васильевну неизгладимое впечатление, которого он собственно и добивался, мужчина вошел в номер, аккуратно оттеснив девушку вглубь комнаты, и закрыл за собой дверь. При одном только взгляде на свое сокровище игривая улыбка растягивала губы, заставляя былой самоконтроль трещать от напряжения. Вид, в котором писательница предстала перед Яковом Петровичем, будоражил даже самые смелые и потаенные мечты столичного следователя. Ночная сорочка, халат и весьма растрепанный вид – похоже Гуро по своей неосторожности нечаянно разбудил бедняжку. Еще раз окинув взглядом писаря мужчина сглотнул подступившую слюну. Совсем не так он представлял себе эту встречу. - И снова здравствуйте, Николетта Васильевна. Давно мы с вами не виделись, - с легкой усмешкой прервал тишину Гуро. Хватает всего лишь одной секунды, чтобы шоковое оцепенение спало с Николь. Только сейчас до неё доходит – Яков Петрович здесь, в комнате, стоит прямо напротив и елейно улыбается, попутно рассматривая без какого-либо стыда. Гоголь хватает одного крохотного мига, чтобы развернуться и кинуться в глубь номера. Глаза вычленяют из огромного смазанного пятна, в которое превратилась её комната, такую знакомую и тяжелую на вид кочергу, когда руки уже с готовностью тянутся к железному оружию. Однако, только подушечки пальцев чувствуют первые иголки железного холодка, что-то резко тянет кочергу в сторону, а Николь, теряя столь желанный ориентир, больно прочесывает щекой ковер. Быстро перевернувшись на спину Николетта на одном выдохе собрала в кучу расфокусировавшийся взгляд и снова замерла. Буквально в шаге от писаря возвышался господин следователь и внимательно наблюдал за девушкой, пока в его правой руке слегка покачивалась из стороны в сторону злополучная бытовая вещичка. - Николетта Васильевна,- Гуро противно тянет имя писательницы, стараясь вложить в него как можно больше раздосадованности и приторного огорчения,- милая моя, ну нельзя же встречать своего гостя такими выходками. Я замечательно помню, как прекрасно и воинственно вы выглядите с кочергой в руках. Но вы же по неосторожности могли и поранить себя. Наблюдая за показной фальшивостью переживаний мужчины, Гоголь заметила как сместились его глаза. Теперь коричневые радужки смотрели не прямо в глаза Николетте, а куда-то ниже. Секунда, все напускные тона дознавателя спали, оставляя место искреннему хоть и легкому раздражению. Неожиданно Гуро начал медленно наклоняться, продолжая пристально рассматривать что-то на лице Николь. Писарь предпринимает слабую попытку отодвинуться от наступающего мужчины, однако длинные затянутые в черную перчатку пальцы резко хватают девушку за шею, заставляя сидеть на месте. Под аккомпанемент тяжелого вздоха на голову сыплются хлопья недовольного цыканья. - Николетта Васильевна, ну как же так? Что же вы себя совсем не бережёте? – давление с шеи на короткий миг сходит, чтобы неожиданно вернуться вновь. Перчатки исчезли, холодные шершавые пальцы слегка сдавливают трахею пока не препятствуя дыханию, но явно держа его под контролем. Николь не хочет смотреть на звезду сыска, взгляд упорно старается сосредоточится на серебряных пуговицах, что слегка подрагивают на дышащей груди. Якову Петровичу совершенно не нравится такое поведение. Указательный палец медленно складывается под подбородком, а потом так же медленно расправляется, упираясь ногтем в кожу и насильно поднимая голову вверх. Николетте противно смотреть в эти отвратительные карие радужки глаз, слишком много веселья скопилось в их владельце. Внезапно Гуро начинает стремительно двигаться. Рывок, мужчина дергает худощавое тело вверх, помогая встать на дрожащие ноги. Николь трясет, она не может нормально ориентироваться в пространстве, острые коленки подкашиваются, а разум всеми силами пытается не окунуться во тьму. Секунда, ощущение, как холодные костяшки пальцев медленно проводят по саднящей щеке, мигом возвращают все на свои места. - Отпустите меня!- девушка яростно отталкивает своего псевдо гостя, стараясь самой удержать равновесие. – Что вы... Что вы тут делаете? Что вам опять от меня нужно? - Николетта Васильевна... ,- Гуро снова недовольно цыкает, попутно разглаживая невидимые складочки на своей одежде,- пожалуйста, прекратите весь этот цирк. Я искренне сожалею, что застал вас в... неподходящее время, но у нас с вами есть некоторые вопросы, которые мы до сих пор не можем уладить. - Хах, теперь вот как вы это называете - «некоторые вопросы»! Вы прекрасно знаете мой ответ, но повторю еще раз. Я не выйду за вас замуж! Всеми силами стараясь не терять самообладание и не применять рукоприкладство Николь села в свое рабочее кресло и, демонстративно взяв в руки листы со своими ночными работами, стала читать, намекая на то, что разговор окончен. Вдруг послышалось тихое фырчанье, а за ним шорох бумаги. Отведя взгляд от текста Николетта увидела на своем столике небольшой бумажный конверт, что удобно приютился рядом с чернильницей. Следователя в поле зрения не было. Писательница тяжело вздохнув отложила бумаги и потянулась к конверту. На весьма недешевой бумаге не было никаких имен или других надписей, только красная печать с двуглавым орлом. Сломав восковой кружок, девушка вытащила содержимое конверта. В руках у Николь оказалась сложенная пополам ценная бумага, прочитав которую Гоголь вскрикнула от ужаса. Обязываюсь... выплатить долг... в размере 2500 рублей. - Что такое, моя дорогая?- где-то сзади послышался голос, а две сильные руки неожиданно сжали плечи писаря. Николь с криком вскочила с кресла и, обернувшись, встретилась с насмешливой гримасой главы сыска. Гуро расслабленно стоял, опираясь на спинку кресла, и с нескрываемым наслаждением рассматривал барышню, перемещая наполненный смешинками взгляд с бумаги на Николетту. - Что-то случилось?- с еще большей простодушной издевкой спросил следователь. - Как это понимать?!- голос Гоголь срывался, а тело трясло мелкой дрожью. - Вы про что? - Не стройте из себя дурака, Яков Петрович! Почему на имя моей матери записан долг на 2500 рублей? Мы никогда никаких долгов в жизни не брали. Я снова повторяю, как это понимать? - Ааааааа совсем запамятовал,- Гуро прижимает в ленивом жесте руку ко лбу и слегка качает головой даже не пытаясь сделать свою актерскую игру хоть чуточку убедительнее, вдруг выражение лица мужчины меняется – глупая и улыбчивая маска исчезает, меняясь на жесткую и холодную. Добродушная улыбка тает, открывая истинную натуру своего хозяина – натуру хищника. – Я разве не предупреждал вас, что не терплю отказов. Эта бумажка, моя дорогая, следствие твоего упрямства и глупых попыток бегства. Итог- ты меня разозлила. Я хотел сделать все мирно и по правилам, но видимо с твоим характером такие вещи несовместимы. Пришлось действовать иначе. - Зачем? Зачем вы это делаете?- Николь не понимала, почему это происходит именно с ней. - Ты была так уверена в своей недосягаемости. Думала, что я не найду тебя. Думала, что я не узнаю, где тебя искать. Думала, что я не смогу ничего тебе сделать. А вот напрасно, ой как напрасно. Теперь выбор за тобой. Милая Николь, либо ты соглашаешься на мое предложение, либо... Либо твоя семья останется без крова и денег, сестрица не выйдет замуж и род Гоголь-Яновских исчезнет с лица нашей необъятной. - Нет... Вы... Ты не посмеешь! - Уже посмел. Оторвавшись от кресла, мужчина в два шага преодолел расстояние, что отделяло его от самой желанной девушки Империи. Николетта даже не шелохнулась, не попыталась отойти или, как обычно, убежать. Писательница стояла на месте и все смотрела на бумагу, что нервно подрагивала в её бледных пальцах. Когда Яков взял в руки её лицо, он увидел как в уголках прекрасных голубеньких глаз скопились первые слезинки. Губы, сжатые в тонкую белую полоску, слегка подрагивали, а дыхание истерично билось о грудную клетку. - Что же ты со мной делаешь, а? Зачем заставляешь вести себя так ужасно? Я же... Я же люблю тебя, и никому не отдам. Моя... Мое сокровище... Слегка суховатые губы мягко накрыли сжатые израненные уста. Руки продолжали крепко держать голову, боясь отторжения. Длинные пальцы, как и в прошлую ночь, с неким упоением зарылись в черные пряди, от которых всегда тянет бумагой, чернилами и какими-то цветами. Гуро здесь, Гуро стоит рядом, вкладывая в поцелуй всю нежность и отчаяние, пытаясь показать, как ему плохо и хорошо одновременно. Вот только... Отклика нет. Николь не сопротивляется, не кричит, не пытается ударить мужчину – она не делает ничего. Когда звезда сыска наконец-то отстраняется, все что он видит это лишь больше влаги в любимых глазах. Первая слезинка медленно ползет по щеке. - Жду завтра твой положительный ответ. Хлопок двери. Гоголь с криком тянет к земле.