Дилемма Хобсона

— Гонтран, я замерзла!       Обнаженная Анжелика съежилась на рваном шелке. Лежать было неудобно. Деревянный помост, призванный изображать царское ложе, кренился от малейшего вздоха. Простыня царапала кожу. Драпировка пахла яйцами. В мастерской гулял легкий утренний ветерок, столь милый сердцу художника, и Анжелика, не чувствуя ладоней и ступней, с тоской наблюдала, как живот покрывается «гусиной кожей». — Да не вертись! Плавно поверни руку! И смотри с восторгом! Не влево смотри, а вправо! — Гонтран широко мазнул кистью по воздуху, в стороны разлетелись густые светло-золотые капли. Анжелика привычно уткнулась лицом в дырявый шелк — уж лучше душные запахи дегтя и масла, которыми пропиталась эта тряпка, чем краска на волосах. — Если ты хотел восторга, не стоило меня поднимать с постели ни свет, ни заря, — буркнула натурщица.       Брови Гонтрана сошлись на переносице, он вытер руку о штаны, прикрытые кожаным фартуком. Взъерошил варварски обкромсанную каштановую челку и насмешливо поинтересовался: — А что, брюнет, покинувший твою спальню, не привел тебя в восторг?       Помост опасно качнулся — Анжелика резко села, столкнув на пол подушку. Прижала ледяные пальцы к пылающим щекам, взглянула с испугом. Гонтран, переметнувшись в мещанское сословие, мог быть на удивление бесцеремонным и до паники проницательным. Всеблагой Боже! Откуда ему известно? Окно, через которое обычно покидал комнату ее ночной гость, выходит в мерзкий тупичок, безлюдный, сырой и грязный! Туда нищие и то не заглядывают — поживиться нечем! — Расскажешь Раймону? — голос против воли потускнел. Она слишком хорошо помнила, как брат иезуит наставлял ее в благочестивом поведении, столь необходимом для королевской фрейлины. — Что? — Гонтран, казалось, уже забыл о сестре. Он щурился, жевал губами, черкал кисточкой по воздуху, примеривался к холсту ладонью, пальцами, локтем и отбивал какой-то ведомый лишь ему ритм дырявым башмаком. В такие минуты брат казался Анжелике одновременно и жалким, и всесильным, и от этих противоречивых чувств леденел позвоночник и теплели обычно холодные ладони. — Расскажешь? — повторила она настойчиво. — Зачем? — наконец оторвался от разноцветной палитры живописец, — ты сама решаешь, как тебе жить и что делать. И сама потащишь на своих плечах последствия принятого решения. Как я. А теперь ложись, вытяни руку, поставь ладонь и изобрази на лице безграничное счастье. Ты — Даная. Сейчас на тебя прольется золотым дождем могучий Зевс и подарит наслаждение. — А нельзя вместо дождливого Зевса золото в монетах? — вздохнула Анжелика, принимая указанную позу. — мне бы отправить в Пуату взнос в счет долга.       Гонтран уже не слышал, уткнувшись в холст, отчеркивая, растирая и размазывая. За год, проведенный в Париже, Анжелика так и не смогла проникнуться художественным восторгом. Ее раздражали вечные разговоры об оттенках, перспективах и пропорциях. Утомляла необходимость позировать — то нагой, то в коротком платье, то трепетно прижимая руку молодого человека к своему корсажу. Злил вечный беспорядок в мастерской, где вперемешку с корзинами, лентами, измазанными холстами, переломанными кистями и кусками угля стояли прекрасные вазы, валялись подушки с золочеными кистями, а на столе скукоживался виноград, который, упаси Бог! откусить, ибо нужен для натюрморта! К живописи же молодая дворянка оставалась равнодушной. Хотя, разумеется, когда она приобретет великолепный дом в престижном квартале, обязательно пригласит брата расписать там стены и потолок. И свой портрет повесит на самом видном месте. А позировать будет в парче и драгоценностях.       Ветер качнул бархатную драпировку, перемешал сухие лепестки на столике, холодной волной прошелся по ногам и спине. Тут же зачесалось ухо, и Анжелика откинула голову, пытаясь достать его плечом. Через минуту закололо руку, заболела спина, захотелось пить и чихать. Мадемуазель де Сансе отыскала взглядом на стене царапину, напоминающую кошку, как делала всегда, если пыталась отвлечься. Лежать и мерзнуть под пристальным взглядом брата было неловко и обидно. — Сестра! — Гонтран скривился, словно жевал незрелую смородину, — мне нужно мечтательное, радостное выражение лица! А ты словно в уме луидоры считаешь!       Послушно растянув губы в загадочную полуулыбку, Анжелика напомнила себе, что за этот год, помогая по хозяйству семье голландского художника Ван Осселя, она научилась разбираться в сочетании оттенков, со вкусом одеваться и причесываться, вести дом с голландской бережливостью и французским шиком. И даже почти заработала на погашение долга за тот сожженный заводской сарай. Чем не повод для радости? — Зачем тебе выражение лица, если ты рисуешь мои плечи? — Анжелика скосила глаза на тарелку с конфетами. — Образ должен быть единым. Рука требует чистого холста, глаз — гармонии, — бубнил Гонтран, поставив на кожаный фартук несколько разноцветных пятен. — А мне сегодня нужно успеть на Новый мост к месье Савари, он обещал какую-то индийскую новинку для ваших красок, — вздохнула негармоничная сестра.       Дверь скрипнула, в щелку нырнула симпатичная девичья головка в рыжих завитках и косо сидевшем чепчике. Саския, дочка хозяина, мимолетно улыбнулась Анжелике, одарила Гонтрана подчеркнуто равнодушным взглядом и исчезла. Художник отбросил кисти, вытер лицо, оставляя на щеках темные дорожки и смилостивился: — Иди, явно не в настроении позировать. — Разумеется, — насмешливо протянула Анжелика, — ведь Саския освободилась пораньше, как вам с ней не воспользоваться такой удачей? Тем более, месье Оссель в Лувре пишет правую обнаженную грудь Мадемуазель? — Левую, — невозмутимо парировал брат, — и не советую швыряться камнями… — Коль сама живу в стеклянном доме, — подхватила Анжелика, натягивая на плечи платье, — конечно, Гонтран. Я сохраню твою тайну, если ты сохранишь мою. Вернусь к обеду, кроме Нового моста мне нужно еще отнести записку какой-то мадам на Форбур-Антуан.       Анжелика полюбила Париж сразу же, как увидела его. Он стал воплощением всего, о чем она мечтала, трясясь в карете по пути из Пуату. Город был огромным, тускло-светлым, ярко-темным, буйно-ласковым, в нем мешались лохмотья нищих и парча дворян, внушительные дворцы и кособокие домики, аромат цветов и запах тухлой рыбы. Париж был гениально равнодушен к любому, кто приезжал к нему за счастьем, дарил развлечения, даже если в кармане всего пара су, давал работу, игнорируя дворянское сословие. Здесь за один день можно было найти друзей и врагов, завистников и возлюбленных. Но самое главное — Париж никогда ничего не спрашивал. Если ты оступилась в Пуату — о тебе кричит вся деревня. В Париже, чтобы тебя заметили, нужно быть как минимум особой королевских кровей. И поэтому город идеален для обнищавшей дворянки, вынужденной соглашаться на любой заработок с утра до вечера, носить саржу и мечтать о том, что скоро она отправится ко Двору.       Прибыв в Париж, Анжелика получила категорический отказ от Ортанс (та ждала второго ребенка и, по ее словам, не могла себе позволить такую роскошь как содержание сестры-бездельницы), вежливо отклонила предложение Раймона жить при монастыре (скучно) или подыскать ей место компаньонки у благородной дамы преклонных лет (невыносимо скучно). А на издевательское сестринское «пусть живет у Гонтрана. Будет лежать голой на простынях и жевать конфеты», упрямо вскинула подбородок. Прекрасно! Тем более, как еще прикажете заработать денег для мадам Корн? Уж не ты ли, любезная Ортанс, поможешь? Вот и решено, кивнул Раймон. Через год ваше с Мари-Аньес представление ко Двору, прошу тебя, сестра, будь благоразумна.       Анжелика освоилась в доме художника на диво быстро — бегала по поручениям к знатным дамам, чьи портреты писал голландец, яростно торговалась на рынке и в лавках, оставляя себе сэкономленные медяки, ухаживала, если кому случалось заболеть, чинила одежду, убирала, помогала на кухне и в мастерской. Одним словом, делала все то же самое, что в Монтелу, но теперь получала за это деньги и не боялась уронить честь предков — ведь никто не узнает. Уже через несколько дней Анжелика обнаружила, что мещанки, даже незамужние, пользуются куда бОльшей свободой, нежели дворянки и с восторгом приняла правила общества. Она не признавалась в этом даже самой себе, но эта жизнь ей почти нравилась. Во всяком случае — развлекала, будоражила и не давала скучать.       Ван Оссель предложил Анжелике позировать, и она тут же согласилась — платил художник щедро. Но вот раздеться… Голландец жаворонком пел о красоте искусства, древних греках, благородных дамах, выставляющих напоказ свои бюсты. Но мадемуазель де Сансе была непреклонна — нет, ни за что, никогда. Художник хмыкнул в бороду и согласно кивнул. Первым нарядом, в котором Анжелику запечатлели на холсте, была туника Дианы. Тонкая, белая, прихваченная на плечах узорными пряжками, ткань стекала по фигуре молоком, демонстрируя и поддразнивая. Анжелика задохнулась, взглянув в зеркало, но теперь уже Оссель был непреклонен — платье длинное, вырез скромный, или вы, мадемуазель, принимаете позу, и мы работаем, или больше не беспокойте меня вашими капризами.       Постепенно туники уступили место платьям до колен, спущенным чулкам и задорным туфелькам, потом фруктам, перьям, чучелам животных, распущенным волосам, прикрывавшим наготу. А потом позирование стало привычным, как головная боль в жару. И сейчас, сбрасывая за ширмой платье, Анжелика лишь изредка смаргивала неловкие слезы.       Перепрыгивая через лужи, огибая повозки и уворачиваясь от щипков и шлепков, Анжелика вышла к Новому мосту. Улыбнулась светлой громадине, отыскала глазами барельеф с тонкой фигурой Самаритянки, подносящей воду Христу и поспешила к аптеке — месье Савари обещал какое-то новшество для Ван Осселя.       Маленький аптекарь, поминая черта, Эскулапа, Бога и еще каких-то неизвестных Анжелике личностей, мухой носился среди заставленных полок, засыпанных столов и внушительной горы склянок-банок-свертков-коробок-сундучков, громоздившихся на прилавке. — А ведь я предлагала вам, месье Савари, раз в неделю наводить порядок в этой коню… В этом храме науки и медицины, — торопливо поправилась Анжелика, старательно рисуя на пыльном стуле цветочек. — Ты мне не по карману, дочь моя, — аптекарь пригладил волосы и вытер лицо, оставляя на щеках широкие черные и желтые полосы, — передай вон ту коробку. Если бы ты была так добра и согласилась работать лишь за пару моих восхитительных таблеток от больного желудка, и еще вот эту передай. Нет, не квадратную, элипсовидную. Нет, не круглую, вытянутую. Ладно, я сам возьму, это проще. Так вот, мои пилюли от болей в желудке… — Месье Савари, мой желудок, хвала Создателю, в добром здравии, — улыбнулась Анжелика. Она знала, что подобный бардак у аптекаря лишь в зале, его лаборатория и кладовки в идеальном порядке, но их-то как раз и не видно покупателю. И именно потому что суетливый изобретатель не успевает начистить полы и натереть столы в зале, он остается без клиентов — кому понравится, когда, открывая дверь, ты врезаешься в гору старых котлов? — Дитя мое, для твоего хозяина я уже отправил зеленую глину, поташ и песок. Прекрасный песок, должен сказать, что даже вздумай поехать месье Оссель в Марсель, он не получит такого великолепия. И не так много, всего пять мешков.       Анжелика представила, как ей придется выметать великолепный песок из каждой щелочки в доме, и вздохнула. Месье Савари между тем перебирал сковороды, кастрюли и котлы, счастливо причитая: — Я уверен, что голландец оценит рецепт приготовления зеленого пигмента! Это рецепт, да-да, древний рецепт египетских живописцев, все статуэтки, бусы, посуда, все, что они в свое время запечатали в гробницах, было покрашено именно таким ярко-зеленым цветом! Вот, держи! — старичок торжественно сунул Анжелике в руки дырявую, погнутую сковородку. — Зачем? — Анжелика еле сдерживала смех. Обычно она уходила от аптекаря с конфетой, булочкой, лентой или парой капель духов, которые тот отливал ей от «дворянских щедрот». Знатные дамы не обеднеют, а тебе радость, красавица моя, приговаривал аптекарь, отцеживая пипеткой из флаконов по несколько капель. А сейчас придется волочь через весь город дырявую сковородку?       Старичок закатил глаза, обхватил себя руками и заговорил медленно, нараспев, покачиваясь в такт словам и дергая кустистыми бровями. — Чтобы по египетскому рецепту создать глубокий зеленый цвет, необходимо перемешать медные опилки с песком и поташом. Песок и поташ я уже отправил в вашу мастерскую, но вдруг твой рачительный голландец окажется столь скуп, что не пожелает пустить на опилки какую-нибудь из своих сковородок? Я готов пожертвовать свою! Заметь, совершенно бесплатно, ради науки, только ради науки! Ну, в данном случае — ради искусства. Так, теперь специи. Здесь корица, здесь гвоздика, здесь анис, здесь…       Савари вновь стал энергичен, быстрословен, он подпрыгивал на месте, тер кулаком затылок, исцарапанные, в пятнах старческие пальцы совали Анжелике крохотные пакетики. Девушка только успевала рассортировывать подношения по специально пришитым карманам юбки — на Новом мосту только ты виноват, если тебя ограбят. — Еще вот это возьми, пусть месье Сансе попробует! Привезли из Индии, прекрасный, восхитительный желтый цвет! И совершенно отвратительный запах. Просто не переношу его. Все, иди, иди, я занят сегодня. И не забудь, пока смешиваешь, нужно нагревать! — бодро прокричал ей в спину Савари и судя по звуку, уронил себе на ногу что-то тяжелое.       Анжелика обернулась, помахала на прощание сковородкой. Благодаря месье Савари она разбиралась в ценах на специи как хозяин торгового судна и могла любому блюду придать неповторимый вкус и аромат, не хуже королевского повара. Аптекарь в полцены продавал ей лекарства для предотвращения беременности, прекрасные средства для кожи, рассказывал головокружительно интересные истории о дальних странах и снабжал брата экспериментальными добавками к краскам, за которые Гонтран хватался, как ребенок за новые игрушки.       Продолжая улыбаться, девушка отправилась к той стороне моста, где заседали цветочницы. Поднырнув под красные зонты к лоткам, пестревшим букетами тюльпанов, незабудок и ирисов, она привычно села рядом с матушкой Маржолен и взялась за работу. Вот уже год как мадемуазель де Сансе ежедневно составляла букеты, в хорошую погоду на Новом мосту, в дождь и снег — в «цеху», как гордо именовали работницы свою резиденцию. Ее умения ценили — там, где обычно платили двенадцать су за букет, Анжелика получала пятнадцать. Кроме того, ей доверяли создавать украшения на праздники в дворянские дома. Правда, относила она их в указанные дворцы самостоятельно, согнувшись в три погибели под тяжестью корзин. Но заработок был неплох, и, мешая розы с маргаритками, а гортензии с розмарином, Анжелика вспоминала монастырские уроки, радуясь, что не все наставления урсулинок пропускала мимо ушей.       Наконец, связав дюжину букетов, собрав десяток бутоньерок, сплетя шесть гирлянд, Анжелика спрятала заработанные монеты в карман, уверила товарок, что праздник в таверне «Храбрый петух» превзойдет все их ожидания, купила на мосту вафельные трубочки, яблочный сидр, сунула зеленщику, гордо погонявшему слепую лошадь, пять су и пообещала еще столько же, если он доставит ее на своей телеге к Форбур Антуан до полудня. В конце концов зачем деньги, если не баловать себя хоть иногда? Не пешком же брести в дальний конец города!       На Анжелику сурово уставилась конопатая физиономия, расчерченная решеткой привратницкого окошка. Искомый особняк на улице Форбур Антуан был обнесен высоченной темной решеткой с острыми пиками, в саду росли такие же высокие тополя и с улицы удавалось разглядеть лишь крутую крышу с черными каминными трубами. — Что вам угодно, милейшая? — голос привратника без труда мог заморозить Сену.       «Милейшая» и бровью не повела, ей не такие выскочки встречались. За этот год Анжелика прекрасно научилась управляться с чужой прислугой, предвкушая то время, когда у нее появится собственная. — Сбавьте тон, любезный. Я уполномочена передать письмо для твоей госпожи от месье Ван Осселя, королевского художника, — Анжелика позволила уголкам губ дрогнуть в улыбке, — мадам изволила заказать ему реставрацию своего свадебного портрета. — А… — конопатое лицо в решетчатом окошке потускнело, — госпожа предупреждала, заходи.       Госпожа, госпожа. Знать бы еще как эту госпожу зовут, думала Анжелика, ступая грубыми сабо по изящной, обсаженной розовыми кустами, дорожке. У Ван Осселя была ужасная привычка не писать имен — вдруг записка попадет не в те руки? Обычно Анжелика без труда запоминала, кому и какое письмо передать, но в этот раз, вздернутая с постели на рассвете, она была поглощена иными мыслями и покорно кивала на все распоряжения, особо не вслушиваясь.       Анжелика сделала еще несколько шагов, глядя на внушительную черную дверь перед собой. Подняла глаза и почувствовала, как земля утекает из-под ног — сыпется, проседает, разлетается комьями под башмаками. Над главным входом висел чеканный герб — химера с высунутым огненным языком. Мадемуазель де Сансе де Монтелу облизала вмиг пересохшие губы и дернулась от грохота открываемой двери. — Что тебе надо и почему зашла не со стороны кухни? — угрюмо буркнула отворившая дверь горничная.       Анжелика провела вспотевшей ладонью по юбке и, собрав все свои силы, ответила: — У меня записка к мадам дю Плесси-Бельер. — Я передам, — горничная протянула руку с чистыми ногтями. Цветочница тут же спрятала за спину свою, в пятнах от листьев и пыльцы. — Сожалею, но мне необходимо передать ее лично.       Она ожидала мадам дю Плесси в комнате с белыми стенами, сиреневым ковром и резными креслами. Круглые столики темного дерева украшали букеты желтых роз и белых ромашек, винного цвета драпировки струились с потолка, свечи белого воска сияли во всех рожках и канделябрах. С каждой минутой ноги дрожали сильнее, а руки холодели стремительно.       Голландец Ван Оссель не раз повторял, что не желает проблем и сложностей с буйным французским темпераментом. Откуда я знаю, для кого заказала мадам свой портрет, для мужа, отца или любезного друга? Меня совершено не интересует, для чего месье приобрел эту миниатюру — желает ли он любоваться на нее сам, мечтает подарить своей жене, своему аманту или своей любовнице. Я предпочитаю оставаться в неведении и получать честно заработанные мной деньги. Так что никаких имен, никаких посредников, никаких слуг. Я вам доверяю, мадемуазель! О, как Анжелика сейчас проклинала это голландское здравомыслие и осторожность!      Стиснув зубы, она повторяла себе, что тетка никогда ее не узнает, что Филипп при Дворе или на какой-нибудь войне, что маркиз дю Плесси, пожалуй, единственный, который бы мог раскрыть ее инкогнито, умер зимой этого года, так рассказывал Раймон. Ничего не случится, совершенно ничего не случится, в сотый раз мысленно повторила Анжелика, не позволяя себе ссутулиться.       С белоснежной стены мадемуазель де Сансе придирчиво разглядывала молодая Алиса дю Плесси. Красивые плечи, укутанные солнечно-желтым шелком, каштановые кудри с золотыми искрами и странное колье на шее — схваченные массивной цепью три крупные золотые пластины, в которых тускло отсвечивали два рубина и изумруд. Не блестят, значит, не огранённые, машинально отметила Анжелика, удивительно ярко вспоминая тот день в Плесси — унижения, достижения, принца Конде в постели с красивой женщиной, резной ларец, хранивший заговор против короля и кардинала. — Почему, позвольте поинтересоваться, вы еще не упаковали картину? — шелест юбок, запах мускуса и недовольный возглас возвестил о приходе мадам дю Плесси. Весьма кстати, Анжелика уже устала стоять.       Не в силах опустить голову, племянница уставилась на тетку. Что ж, мадам мало изменилась со времен их единственной встречи — удивительно красива, поразительно надменна, потрясающе элегантна. Мадемуазель де Сансе моргнула и протянула записку. Мадам дю Плесси отпустила нежно-розовые юбки, вышитые перламутровыми цветами, поправила на серебристо-белом атласном лифе сверкающее колье с аметистами в пять рядов, скользнула ярко-голубыми глазами по строчкам. Скривилась, щелчком отбросила бумажку на мозаичный пол. — Могу я узнать, чем оказался занят месье Оссель, что не соизволил посетить меня, как было ранее договорено? — голос мадам дю Плесси был полон усталого презрения, взгляд — презрительной усталости.       Как-то Гонтран рассказывал, что карминовую красную краску получают из червяков. На фунт краски — миллион червяков. Собрать, убить, перетереть, настоять. На минуту Анжелика почувствовала себя тем самым червяком. Одним из миллиона. — Он в Лувре, мадам дю Плесси, его вчера поздно ночью пожелала видеть Великая Мадемуазель и предупредила, что визит может затянуться, — мадемуазель де Сансе расправила плечи. Она не позволит себя третировать, ей уже не тринадцать! Впрочем, она и в тринадцать указала тем прекрасным дамам, что Анжелика де Сансе — не девочка для битья.       Алиса прищурилась. — Меня это не касается. Пакуйте картину, — кивок на стену, где висел портрет, — и будьте столь любезны, поторапливайтесь. — Простите, мадам, но я не могу забрать картину без распоряжений месье Осселя, — подчеркнуто вежливо пропела посыльная, уже окончательно приходя в себя. — Месье Оссель… — судя по ледяному тону, мадам де Бельер явно хотела сказать что-то малоприятное. — В Лувре, мадам. С Великой Мадемуазель. — кротко напомнила Анжелика и незамедлительно присела в глубочайшем реверансе.       Алиса окинула нахальную девчонку пристальным взглядом, задержавшись на волосах, вьющихся из-под чепчика. Слегка шевельнула бровью, выражая вежливое недоумение, возвела глаза к потолку, видимо, призывая в свидетели Небо. Жестко усмехнулась, устраиваясь на диване. — Скажите месье Осселю, что я не желаю более иметь с ним дела! — Как вам будет угодно, мадам, — девушка повернулась, чтобы уйти, и ей тут же в спину ударило весьма логичное указание: — И пусть пришлет кого-нибудь забрать эту картину на неделе! — Всенепременно, мадам, — покорно прикрыла глаза Анжелика. — Мадам, мадам, — в комнату вбежала горничная, — письмо от месье Фуке.       Анжелика споткнулась на идеально ровных плитах. Месье Фуке. Этот тот, который в Пуату требовал от принца Конде преданность, покорность и армию в придачу? Или тот, которому сейчас в Париже на каждом углу поют дифирамбы? Ох, месье Фуке устроил праздник, ах, месье Фуке подарил статую, ух, какой месье Фуке построил дворец! — Проводите служанку месье Осселя, Сюзонн, — неожиданно ласково произнесла Алиса, — и не беспокойте меня, пока я сама не позову вас.       Служанка месье Осселя сморгнула невесть почему накатившие слезы и напомнила, что самое страшное позади. Маркиза дю Плесси не узнала свою племянницу.       Подходя к дому, Анжелика чувствовала себя уставшей, голодной и несчастной. Ноги ныли, голова болела, в плотном платье парило. Если повезет, Саския с матерью уже приготовили обед, Анжелика получит свою тарелку супа и весь остаток дня пролежит, в чем мать родила, в мастерской, вытягивая руку или ногу по команде брата. И не нужно будет ни убирать, ни стирать, ни …       Легкая, гибкая тень мелькнула перед девушкой, ее схватили за запястья, увлекая под огромный вяз. — Ну, Маркиза, что ты решила?       Она мысленно застонала — как могла забыть, что Николя караулит у этого проклятого дерева чуть ли не ежедневно? Давно ведь взяла за правило ходить через кухню, там всегда людно, не спрячешься.       Бывший пастушок, нынешний глава бандитов, промышлявших исключительно домашними (элитными!, как любил подчеркивать Николя) кражами, тряхнул подругу юности за плечи и притянул к себе. Вот уже год, как они столкнулись на Пон-Неф и с тех пор Анжелика яростно ненавидела и тот чертов мост, и ту встречу, и самого Николя, всегда в свежей рубашке (откуда он их только берет?), со встрепанными волосами, всегда настороженного, сильного, яркого. Он приходил каждый день, пах вином, гнилыми яблоками или порохом, улыбался, совсем по-детски вздергивая яркие губы. Вот эти губы сейчас были у ее виска, зубы стягивали чепчик, задевая ухо. — Нет, Николя, я каждый раз говорю тебе — нет! Я не стану! — прошептала Анжелика яростно, чувствуя, как больно вцепились ей в плечи сильные мужские пальцы и помимо воли, поддаваясь вперед.       О, если бы не его грубость, не ярость, которую она всегда читала в этих буйно-каштановых глазах, не собственное желание укусить, разорвать, ударить! Анжелика бы давно сдалась, согласилась и на то, о чем он просит и на то, что за этой просьбой стоит. Слишком утомительно было весь год выслушивать его признания и угрозы. Иногда она и сама не верила, что ей так долго удается держать Николя на расстоянии. Вот и сейчас молодой красивый мужчина горячо дышал ей в шею и шептал полусердито, полунасмешливо: — Глупости, Анжелика, тебе это совсем ничего не стоит! Раз и готово! Легко, быстро, уверен, ты останешься довольна! — Нет! Не буду! — она изогнулась, тараня друга детства пяткой по голени. Тот на мгновение задохнулся, Анжелика пнула в колено, вырвалась, прыгнула на дорогу и чуть не угодила под колеса почтовой карете. — Сестра! — проржавевшая дверца распахнулась, подножка стукнула, и молодая, красивая девушка, в которой Анжелика с удивлением узнала повзрослевшую Мари-Аньес, бросилась ей на шею.