Дилемма Хобсона

      На кухне таверны «Храбрый петух» Анжелика металась от печки к столу, от маслобойки к сковородам, от яиц к муке. Глаза саднило от горы нарезанного лука, запах печеных овощей напоминал, что позавтракать не удалось, чепчик постоянно цеплялся за связки чеснока, привязанного к потолочной балке.       Когда месье и мадам Буржю уходили на собрания в гильдию трактирщиков и кухня оставалась на ней, клиентов немедленно прибывало. Приходили «обжоры», требовали самые большие тарелки. В портшезах приносили «гурманов» — эти доводили до озверения, рассуждая: а нужно ли к карпу заказывать петрушку? Может, лучше шалфей? Заваливались веселые компании мушкетеров и гвардейцев с воплями: мяса, вина и женщин! И всем подай желаемое немедленно. Вот сейчас Анжелика не знала за что хвататься — резать маслины для рагу, чистить мушмулу для компота или взбивать яйца для пирога. — Анжелика, очередной гурман желает омлет с клубникой! — в кухню влетел племянник хозяина таверны. Проехал на ногах по скользкому каменному полу и залихватски затормозил у печи, выхватывая из огня сковороду с грибами. — Клубнику еще утром съели святые отцы, — мадемуазель де Сансе старательно перетирала желтки. — Предложи ему омлет с устрицами. — Устриц только что доели торговцы мебелью. — Давид картинно-красиво строгал лук огромным тесаком. Анжелика всегда удивлялась, как этот шестнадцатилетний мальчишка ловко управляется с любой опасной кухонной утварью. — Омлет с корицей и миндалем? — перетертые яйца густой струей полились в кастрюлю с длинной ручкой, кастрюля нырнула в печь. — Корица закончилась. — тесак полетел в сторону, поваренок схватился за терку и на миг тонкий аромат лимонной цедры пробился сквозь плотные запахи яиц и рыбы. — С хвостами раков? — Анжелика потянулась за флердоранжевой водой. Она знала только эти четыре рецепта, ими поделился вездесущий Савари. Как жаль, что в монастыре не учили изысканной кухне! — Раков полный бочонок, а вот трюфеля закончились. — племянник поднял на мадемуазель веселые темные глаза и подмигнул. Та засмеялась, снова задев головой свисающие с потолка связки овощей. Поучать Давида, что правильно говорить «трюфели» не хотелось — надуется. — Месье Шайо, вы же так умны, придумайте что-нибудь сами! Не вы ли в свое время вопили на всю улицу, что не нуждаетесь в моей помощи на кухне? Давид яростно застучал пестиком в огромной ступе, измельчая травы с перцем. — О, это было давно, а я был глуп и не понимал, что на тебя можно сбросить львиную долю работы. Сейчас-то я значительно поумнел! Но учти! — поваренок на мгновение стал серьезен, — свое место я тебе не уступлю и свою долю в таверне тоже. Трактир — семейное дело. — А вот твоя тетушка называет меня «дочка», — поддразнила Анжелика Давида, дергая из связки трав петрушку.       Парень одним глазом наблюдая за яйцами в печи, вторым — за маслобойкой, соорудил на лице глубокомысленную гримасу и поднял вверх палец. — Нет проблем, «дочка». Выходи за меня замуж, поставим вторую печь, разделим кухню! — Всенепременно, малыш! — присела в реверансе Анжелика и месье Шайо тут же обиженно надул щеки. — Этот малыш может губами взять с твоей головы пирожок! — Только если я буду так глупа, чтобы положить его туда!       Такие разговоры полушуточные, полусерьезные, велись у них с Давидом не первый раз. Когда, почти год назад Анжелика приволокла на себе полуживую мадам Буржю, хватавшую ее за руки и молившую последний раз посмотреть на мужа, то была нимало удивлена, стукнувшись на пороге таверны с ее месье — маленьким, круглым, некрасивым, с нервно подрагивающими рыжими усами. Месье Жак с воплем: «О, моя Амандин!» чуть ли не пал на колени, бормоча о том, что волновался, искал, переживал. Анжелика с интересом наблюдала, как рыжий трактирщик порхает над любимой супругой, паникуя, проливая воду, рассыпая лечебные порошки и от избытка чувств разрывая полотенца прямо в зале на глазах у клиентов. Пришлось отодвигать любящего неумеху, нести мадам в спальню, прикладывать компрессы, варить бульоны, мешать воду с уксусом и обтирать трясущуюся в горячке женщину. Муж и племянник топтались на пороге, пряча глаза и стремглав кидаясь исполнять любое указание Анжелики.       Мадам Буржю выздоровела и мадемуазель де Сансе поняла, кто главный петух в этой харчевне. Трактирщица правила в своем маленьком царстве железной рукой в бархатной перчатке, приказывала шелковым голосом, а взмахами ресниц, поцелуями и лестью сметала любой намек на недовольство. Жак и Давид с готовностью повиновались любым ее решениям, считая их милыми капризами слабой женщины.       Амандин пригласила свою спасительницу на ужин, вытянула рецепт овощного бульона, которым Анжелика поила ее во время болезни и позвала работать в таверне. Оплата с выручки, за каждого клиента — дополнительные монеты. Анжелика как раз пересчитывала деньги на очередной взнос Жервезе Корн и с надеждой подняла голову — от жены и дочери художника она узнала множество рыбных голландских кушаний, блюда а-ля Пуату могла приготовить с закрытыми глазами, а рассказами об экзотической еде и специях ее исправно баловал Савари. Через несколько дней Анжелика с Амандин натерли до блеска старинные буфеты, расставили на них оловянную посуду, застелили столы скатертями и пообещали мальчишке с улицы пять су, если он будет играть по вечерам на виеле. В меню прочно обосновались овощи, ремесленники стали заглядывать каждое утро за горячей кашей с бесплатным шкаликом водки, а метр Буржю, прожаривая в зале мясо, всегда предлагал к нему соусы, которые прекрасно готовят его жена и «дочка».       Анжелика от души веселилась, глядя, как Давид сопит и злится, подозревая ее в желании занять его место. Глупый маленький мальчик, забавный и красивый! Не будет же она вечно торчать у плиты. Ее ждет Лувр, королевский двор и совсем другая жизнь. Еще чуть-чуть, она выплатит долг и навсегда простится с кастрюлями и сковородками.       Анжелика бросила в бурлящий сироп кусок корицы, налила сливок, засыпала натертую Давидом лимонную цедру и сунула парню ложку. — Перемешивай. Когда станет похоже на крем, добавь лимонного сока и неси нашему гурману. — О, забыл сказать! Тебя там спрашивали. — поваренок вытер лоб, сбивая на затылок белоснежный поварской колпак, стоять у печи было безумно жарко. — Низенькая брюнетка, красивая, плохо одета, все время глупо улыбается? Это моя младшая сестра. — Анжелика крошила яблоки на столе. Давид цокнул языком, изобразив восторг и тут же покачал колпаком, складывая губы в гримасу отвращения. — Точно, красивая брюнетка. А еще с ней дылда шатенка в элегантном платье и шелковых перчатках. Страшная как сон на голодный желудок, смотрит, словно жует лимон. — Ортанс, старшая, — усмехнулась Анжелика, — посади их в углу, скажи, что скоро выйду.       Давид кивнул, продолжая мешать крем и украдкой рассматривая повариху. Поначалу он отнюдь не радовался воцарению Анжелики на кухне. Да, она вылечила тетю Амандин, но сама-то пришла с улицы, живет у художника, свое имя полностью не называет, готовит что-то непонятное. К чему им какой-то зеленый паштет и свекла с сельдереем! В харчевне и так все прекрасно — месье Буржю жарит мясо и дичь, мадам Буржю варит кашу и набивает колбасу, Давид помогает и печет пироги с пирожными. Что еще нужно? Ну хорошо, жареные оленьи рога, которые предложила Анжелика, оказались неплохой идеей. Да, ее запеканку из грибов под соусом теперь заказывают постоянно. Допустим, фаршированная капуста из Пуату, принесла трактиру десяток постоянных клиентов. Но это ничего не значит! Мало ли откуда эта приблуда прибилась и чего она хочет от честных буржуа! Давид хмурился, глядя как приблуда и тетя Амандин наперегонки вспоминают рецепты соусов, обсуждают голландские колбасы, застелают столы скатертями (в трактире!) и нюхают специи из крохотных пакетиков. Очередные женские глупости!       А потом пришла зима. И Давид увидел воочию все, о чем раньше болтали на улицах. Засуха, плохой урожай, голод, мятежи в провинциях, военные, застрявшие в Париже. На рынках не хватало продуктов, голодные вояки вламывались в трактир, дрова шли на вес золота. Дядя Жак ставил силки на голубей и косился на бутылку, тетя Амандин пекла лепешки на воде и думала продать свою единственную брошь. Вечера, когда раньше было не продохнуть от работы, стали наводить тоску тишиной и покоем.       Вот в один из таких вечеров Анжелика потащила его в кладовку и, глядя на Давида своими невыносимо зелеными глазами, прошелестела, что ей нужна его помощь. Почему-то он сразу согласился, даже забыв спросить, в чем должен помочь. А следующий рассвет встретил на тяжелой повозке.       Анжелика ездила по деревням, покупала втридорога баранов, свиней, птицу и договаривалась о ценах на охотничью дичь. В темных, пропахших дымом, крестьянских домах она льстила и угрожала, наглаживала бесконечных кошек и подергивала декольте, подворачивала юбки и ерошила волосы сопливым деткам, пророча тем светлое будущее в столице. Давид, выросший в достойной семье городского буржуа, с раздражением смотрел вокруг, понимая — крестьянин, пообещавший Анжелике оленя, рискует жизнью за эту рогатую тварь, ведь охотиться в угодьях сеньора запрещено. А чем рискуют они? А если их поймают? А если ограбят или убьют по дороге? А если соседи узнают? Господи, это же безумно, безумно дорого, дядя убьет за такие расходы!       Но все обошлось. Пришла весна, морок голода растаял, дядя Жак не ударился в пьянство, тетя Амандин не только сохранила брошь, но и получила разрешение от гильдии трактирщиков подавать рыбу по пятницам. Анжелика смеялась, рассказывая, как отправила к глупцам из гильдии голландцев, вопиющих о необходимости вкушать национальные рыбные блюда вдали от родины. Клиентов прибывало, мадам Бурже, как прежде командовала мужчинами, Давид закрутил интрижку со служанкой из бакалейной лавки, Анжелика работала, не отходя от печи. Но теперь приблуда стала почти своей, настолько «почти», что они вместе шутили, смеялись, толкались локтями за кухонным столом и Давид даже научил ее готовить фиалковый джем и желе с апельсином и смородиной. — Все, — Анжелика перекинула приготовленные взявшиеся омлеты на тарелки, тарелки на поднос и зеленоглазо уставилась на поваренка, — принесешь нам с сестрами? А яйца с корицей подай на белой тарелке, а не на зеленой, как в прошлый раз! На белой они лучше смотрятся.       В углу полутемного зала, под головой теленка с гвоздиками в ноздрях, сестры поливали ломти окорока сливочным соусом. Стол перед ними был густо уставлен тарелками и горшочками, блестел тазиками для омовения рук. Мари-Аньес восторженно озиралась, умудряясь одновременно дергать чепчик, перекладывать ложки, передвигать кружки и отламывать куски от всех лепешек. Ортанс кривилась и крутила носом.       Анжелика, скрепя сердце, вынуждена была признать, что выглядит старшая сестра прекрасно — платье из оливкового сукна, расшитое зелеными листьями, светлые перчатки, цепочка на шее, красиво причесанные волосы, все это ей шло, но, судя по всему, не радовало. Жена прокурора вздыхала, ворчала про недостойное для дворянки поведение, погубленную репутацию и сокрушалась о недостатке в блюдах перца и сахара. — Ты понимаешь в какое ужасное положение поставишь Раймона, если ему придется рассказывать Ее Величеству о твоих трактирных подвигах? — Ортанс отодвинула пустую тарелку и подтянула ближе блюдо с гусиными крыльями. — Я полагала, это Раймон исповедует королеву, а не она его, — пожала плечами Анжелика, — и потом, уверена, у Ее Величества сейчас есть гораздо более важные дела, нежели мои паштеты. Попробуй вот этот, из печени с белым перцем. — Пробовала. Пересолен. Брат передал мне ваши патенты, — Ортанс вынула из рукава свернутые трубочкой бумаги с красными печатями и аккуратно положила на стол.       Анжелика замерла, перестав дышать. Развернула пергаментную трубку, перед глазами поплыли слова: «…де Сансе, Анжелика… фрейлина… королевского…» Резко выдохнула, поперхнулась очередным кухонным запахом — то ли чеснок, то ли тушеная рыба. Закусила губу, погладила желтоватый лист. Моргнула, возвращая взгляду резкость и наконец увидела четкую, ровную строку: патент фрейлины Ее Королевского Величества Анны Австрийской. Чуть ниже — мадемуазель Анжелика де Сансе де Монтелу. Нашарила кружку с сидром и выпила всю залпом. Непонятно, зачем так нервничать. Ведь все было решено еще год назад. Раймон обещал, а он всегда держит слово. — Ваше представление ко двору через неделю, — от тона Ортанс наверняка уже скисло молоко в кладовке, — но в чем вы собираетесь туда явиться? У Мари только эта тряпка — любящая сестра скосила глаза на саржевое платье цвета каштанов, — а у тебя? Может, найдется что-нибудь у художника? Он ведь не только голых женщин рисует? — Не только, — усмехнулась Анжелика, не в силах выпустить из рук шероховатую бумагу, — он рисует еще одетых женщин. Очень хорошо одетых.       Мари-Аньес, вцепившаяся в свой патент, перестала шевелить губами и с восторгом уставилась на старших сестер. — Кстати, об этом, — Ортанс постучала пальцами по столу, — ты ведь год позировала в чем мать родила. Не боишься? Наш братец, ясное дело, не Бог весть какой мастер, но вдруг ему все же удалось продать какую-нибудь греческую богиню в твоем обличье знатному дворянину? Или даже двоим? Появляешься ты в Лувре, а за спиной шепот: о, это та мадемуазель, которая висит в моей гостиной на стене! Не поверите, какая у нее маленькая грудь!       Будущая фрейлина окинула выразительным взглядом почти пустое декольте любезной сестры и прыснула в кулак. — Представь себе, я тоже об этом думала. И потому с Гонтраном и месье Осселем был договор — лица на картинах не мои. А грудь благородные дворяне если и увидят, то не сразу. И не все, — она удержалась от детского желания показать язык. — А в этой харчевне? Ты хотя бы маску надевала! — не унималась прокурорша. Анжелика скривилась, не желая признаваться, что доля правды в словах Ортанс есть. Но что она могла сделать? Именно благодаря трактиру долг в десять тысяч сегодня уменьшился до двух. Сейчас май, выплаты должны быть закончены в июле, осталось совсем немного! Она бросит готовку и плиту, завтра бросит и оставшиеся две тысячи получит при дворе. Не может же быть королевское жалованье меньше заработка поварихи! — Кто меня узнает? И как? Я ведь всегда на кухне, а в зале с клиентами мадам Буржю. Да и люди не ожидают встретить на кухне королевскую фрейлину. Успокойся, Ортанс, что может случиться? — Они решат, что ты просто похожа. Придумаем историю о кузине, которая осталась сиротой и вынуждена пустить дворянскую честь пО ветру, работая от рассвета до заката, — весело посверкивая крыжовнично-зелеными глазами предложила Мари, — Ортанс, ты будешь доедать ветчину?       Супруга прокурора не глядя, оттолкнула блюдо с нарезанным мясом и вновь повернулась к Анжелике. — Примерно так же ты думала, когда ввязывалась в свои контрабандные делишки. И что случилось? Ты хоть знаешь, сколько писем мне пришлось написать сестрам в монастырь в Пуатье, чтобы они приняли вышивки Мари-Аньес для алтаря? — Зачем они монастырю? — удивилась Анжелика. — Как ты наивна, — возмутилась Ортанс, — не буду говорить, что глупа, хотя, видит Бог, мне этого очень хочется! Впрочем, жить тебе. Так что с платьями?       Мари-Аньес с тревожным ожиданием переводила взгляд с одной сестры на другую. За те дни, которые она провела у Ортанс (ты не станешь жить у художника, даже королевского, это гибель для репутации!) ей пришлось выслушать бесчисленное количество нравоучений, запретов и напутствий. Почти неделю девушка сидела чуть ли не взаперти в комнате за вышивкой (снова!) помогала на кухне (снова!) и мечтала хотя бы выйти к Сене или на Гревскую площадь, которые виднелись за окном. А ей не позволили и не разрешили пойти взглянуть на Лувр — самой нельзя, служанка болеет, Ортанс занята. И теперь, получив патент и чувствуя, как за спиной распахиваются крылья, Мари с ужасом поняла, что десяти ливров, зашитых в юбке, может не хватить на красивое платье. А отправляться ко двору в этом жутком, перештопанном, коричневом… — У нас есть платья, — спокойно ответила Анжелика, чувствуя себя почти королевой на церемонии коронации, — они будут готовы через два дня. Ортанс округлила глаза, потом прищурилась и зашипела гадюкой. — Заказала? Ты заказала платья не спросив, не посоветовавшись? В какой-нибудь дыре, с полуслепыми белошвейками? Ты эти платья видела? Цвет выбирала? У Раймона спрашивала? Если вы явитесь перед королевой, разодетые как глупые провинциалки… — Хватит! — Мари-Аньес возмущённо затрясла головой, по-детски смаргивая слезы, — хватит, почему ты такая злая? Анжелика живет в Париже уже год, уверена, она выбрала прекрасные платья! Ты ведь не позаботилась заказать и оплатить мне туалет? И Раймон не подумал, что мне одеться не во что, по его словам, достаточно быть просто скромной и благонравной. Не кричи на нас! — девушка повернулась к Анжелике и схватила сестру за руку, — Я сделаю тебе самую лучшую прическу, меня Жанна научила!       Ортанс встала, одергивая юбку. Подхватила с блюда последний пирожок. Окинула сестер усталым, почему-то грустным взглядом. — Я не злая, Мари. Я просто знаю нашу болотную фею и уверена — менее всего она руководствуется разумом. Платья можно было заказать в лучшей мастерской Парижа. Коллега Гастона не так давно помог хозяйке избежать разорительного судебного процесса и теперь белошвейки шьют для него в полцены. Не говоря уже о том, что через их иглы проходят сотни нарядов для приводных дам, и девушки знают, что именно нравится Ее Величеству. Я отправляюсь домой, за обед платить не желаю. Мари, ты должна быть на улице Ада засветло, месье Фалло строго следит за репутацией вверенной ему родственницы.       Сестры проводили глазами высокую худую фигуру и разлили по кружкам последний сидр. — Она меня била по рукам за столом, — пожаловалась Мари-Аньес, — возмущалась, что ложку держу неправильно.       Анжелика промолчала, вспоминая урсулинок и их линейки, которыми благочестивые сестры ударяли по пальцам и плечам, стоило только зазеваться. Все глупости! Ортанс просто завидует. Конечно, платья обошлись дорого, куда дороже, чем Анжелика рассчитывала, именно поэтому она все еще оставалась должна мадам Корн. Но платья были яркие, очень красивые и вполне себе скромные. Разумеется, никаких обширных декольте или глубоких вырезов на плечах — они предстанут перед королевой. Никаких кружев или вышивок жемчугом — на подобное не хватило денег. На самом деле, сначала Анжелика заказала наряд только себе — как будет выпутываться Мари-Аньес ее не очень интересовало. Но потом вспомнился разговор перед отъездом, гроза, испуганный, почти детский голос, умолявший о Париже. И, поддавшись странно-давящему чувству в груди, она вернулась и потребовала два туалета. — Анжелика, — тихий голос младшей сестры выдернул старшую из задумчивости. — Анжелика, а какого цвета мое платье?       Мадемуазель де Сансе убрала волосы со лба, вытерла ладони о юбку и встала со скамьи. — Поехали, примеришь. Потом посмотрим на Лувр и ярмарку на Новом мосту. Там есть крысы, которые танцуют под скрипку, жуткие звери с клыками в клетках, краснокожие индейцы с перьями в волосах. А цыгане гадают на картах.       Мари со счастливой улыбкой кинулась к двери. Выйдя на улицу, Анжелика покачала головой — сестра держала за узду лошадь, запряженную в кособокую тележку с овощами и улыбалась вознице. — Месье, отвезете к мосту Генриха IV? — Конечно, красавицы, поцелуй с каждой, — игриво подмигнул немолодой уже крестьянин, откладывая хлыст. — Три су, месье … — начала было Анжелика, но Мари-Аньес перебила, забираясь в повозку. — Я поцелую за двоих, сударь! Только везите медленно! Ну, что ты? — она повернулась к сестре, — Ведь никто не узнает! А за пять су купим перчатки, как у Ортанс! Ее служанка говорила, что в какой-то лавке уже надушенные продают!       Анжелика засмеялась, возница хлестнул лошадь, по деревянными колесами застучали камни мостовой.       Добравшись до мансарды, полив себя водой из кувшина, расчесав волосы и натянув ночную сорочку, Анжелика рухнула на постель. Они с Мари-Аньес обошли все лавки, посмотрели все представления, примерили все перчатки и косынки, так что младшая сестра отправилась к Ортанс довольная и счастливая. За несколько часов Анжелика безумно устала от наивного щебета и необходимости приглядывать — Мари постоянно куда-то убегала, что-то роняла и с кем-то кокетничала. Но младшая смотрела с таким восторгом и улыбалась так радостно, что старшая удерживалась от нравоучений. Анжелика ни за что бы не призналась, но видеть искреннее восхищение в глазах сестры было приятно, ведь после смерти отца родные не баловали ее поддержкой или похвалами.       Она подтянула простынь на плечи, сунула руки под подушку и в этот момент ставня на люкарне хлопнула, оконная рама скрипнула и в комнату легко спрыгнул высокий, худой мужчина с буйными темными волосами. — О, месье Ракоци, какой сюрприз, — насмешливо протянула девушка, перекатываясь на спину, — я уже и не ждала вас сегодня — Ждать, мадемуазель, нужно всегда, — наставительно произнес венгерский князь, расстегивая на ходу рубашку и сбрасывая красные сапоги с золотыми пряжками.       Анжелика провела пальцами по его странным усам — ярко-черным, уголками вниз, зарылась руками в темные кольца волос и когда горячие мужские губы привычно прошлись по ее шее, плечам и перекинулись на грудь, успела подумать, что жизнь безоговорочно прекрасна.       Кабинет кардинала Мазарини был битком набит красивыми обнаженными женщинами. Оценивая бюсты и талии, Франсуа Дегре честно признавался самому себе — будь дамы живыми, а не каменными, он бы вряд ли уснул этой ночью. — Рад вас видеть, месье, — кардинал, прижимая к груди резную шкатулку, пробирался к столу, — и прошу, аккуратней. Секретари составляют опись принадлежащих мне произведений искусства, в том числе и скульптур. — Безусловно, монсеньор, — кивнул адвокат, — чем могу быть вам полезен? — Мой друг архиепископ интересуется как обстоят дела с графом де Пейраком, — Мазарини откинулся на широкую спинку стула и задумчиво воззрился на мраморные статуи.       Дегре вздохнул про себя, желая архиепископу исключительно здравствовать. За прошедшие дни адвокат так и не понял, чего именно хотел святой отец от упомянутого графа — сотрудничества, покаяния или откупа. Не понимать Дегре не любил. Но переспрашивать не любил еще больше. — Граф де Пейрак добывает серебро на руднике в Аржантьере, торгует золотом с Англией, ведет активную переписку с учеными, неугодными нашей церкви. Прибыл в Париж два дня назад, привез три сундука костюмов, один телескоп, гитару и парикмахера. Пока наносит визиты и гуляет с гасконцами по кабакам. В своем доме в квартале Маре планирует дать прием в ближайшую среду. Умен, образован, высокомерен. Очень богат и так же распущен. Сейчас как раз пытается прекратить отношения с некой Сабиной де… — Дегре! — голос кардинала был усталым и от того чуть нетерпеливым. — Ну зачем вы мне рассказываете то, что я и без того знаю.       Тайный полицейский старательно рассматривал письменный стол. У кардинала было великолепный стол — огромный, удобный, с золочеными углами и резным бюро. Он бы не отказался от такой красоты, сам адвокат обычно разбирал свои бумаги на коленях или на кровати. Да и кабинет Мазарини в Пале-Рояль Дегре нравился. Вот только золота слишком много: бело-золотые стены, золоченая люстра, золотые рамы для венецианских зеркал, горящие свечи в позолоченных канделябрах. Даже кушетка, на которой он сидел, обитая коричневым бархатом, была изрисована золотыми лилиями.       За спиной кардинала полыхнул огонь в камине, и горящая головня с треском обвалилась на вызолоченную решетку. Дегре вздрогнул и решил играть ва-банк. — Видите ли, Ваше высокопреосвященство, — юрист подбирал слова очень тщательно, — по моему разумению, интересующий нас человек должен обладать двумя особенностями: иметь возможность принести вред королю и государству и желание это сделать. — лицо Мазарини разгладилось, правая бровь шевельнулась в ожидании и Дегре продолжил прогулку по битому стеклу, — Граф де Пейрак безусловно имеет вышеупомянутую возможность. Но вряд ли имеет желание.       Кардинал перекинул четки с запястья в ладонь, пожевал губами, в его голосе порхнул сарказм. — Полагаете, граф так занят дамами и развлечениями в лабораториях, что не посчитает нужным уделить пару часов в день нашим скромным персонам? — Вас это задевает? — не смог удержаться от ответного сарказма Дегре. К его удивлению Мазарини не разозлился, а рассмеялся. — Верно ли я понимаю — указанный месье вам понравился? — Нет, — абсолютно честно ответил адвокат, — не понравился. Я не отрицаю его обаяния, ума и неординарности. Но манера поведения, взгляды и стиль жизни, которого граф придерживается, мне не близки и вызывают множество вопросов. Однако, личные симпатии и антипатии в данном случае не так важны, как беспристрастная оценка.       Приемник Ришелье оттолкнул резной стул и, придерживая алую шелковую сутану подошел к ближайшей статуе. Беломраморная девушка в короткой тунике и сандалиях, держала в руках грозди винограда, у ее ног свернулась клубочком змея. Кардинал провел ладонью по высеченным виноградным листьям, пристально всматриваясь в мраморные глаза. Затем повернулся к собеседнику, постучал пальцем по своим губам и присел рядом с ним на кушетку. — Что ж, поставлю вопрос иначе, месье Дегре. Нам с вами известно, что масштаб личности определяется величиной проблем, которые она способна доставить. Что можете сказать о личности графа де Пейрака? — О, в этом случае, граф поистине выдающаяся личность! — серьезно кивнул Дегре. — Что ж, тогда буду ждать вас с отчетом о месье де Пейраке в ближайшие… — Десять дней, монсеньор, если позволите. Я хотел бы кое-что поверить. — Как вам будет угодно, — на удивление покладисто кивнул кардинал, — время пока терпит. И не забывайте о месье Фуке!       Чуть позже, на темной улице Дегре присел на мостовую, достал табак и засвистел песенку о вечно меняющемся Новом мосте. Сорбонна, положив голову ему на колени, прядала ушами в такт.       Через одну выкуренную трубку по камням застучали босые пятки и напротив тайного полицейского на землю опустился молодой человек — худой, бедно одетый, с пушистыми светлыми волосами. — Месье с собакой, — насмешливо наклонил голову оборванец. — Месье с пером, — совершено серьезно ответил тайный полицейский. Они помолчали. — Я бы хотел заказать вам некую работу, — потемневшие от табака пальцы гладили короткую шерсть дога, — как обычно, уповаю на ваш талант. — Месье, мадам, мадемуазель? — прежде насмешливый голос зазвучал деловито. — Граф де Пейрак. — О, наслышан, — полицейскому показалось, что в голосе Грязного Поэта мелькнул интерес, — как скоро нужно? — Неделя. — Прекрасно. — Деньги как обычно. — Страх тех, кто боится меня — мое богатство, — усмехнулся Поэт, легко вскочил с земли и растаял в темноте. — Вот я и хочу посмотреть, боится ли он тебя, — пробормотал Дегре, закуривая в который раз за этот вечер, — и вообще, чего он боится.