Дилемма Хобсона

      В зале стало по-кладбищенски тихо. Моргнули свечи в канделябрах. Прижала ладонь к губам Мари-Аньес, глядя на Анну Австрийскую огромными испуганными глазами. Перевела взгляд на сестру, рванулась к ней, но девушку крепко схватила за талию Монтале. Легко и почти бесшумно прошуршала по толпе волна — одни хотели отойти подальше, другие, приблизится и взглянуть на мадемуазель, которая своим появлением спровоцировавшую такой мерзкий и заманчивый скандал.       И в этой тишине Анна Австрийская кивнула и пренебрежительно повела рукой — приглашайте следующую.       Анжелика медленно, очень медленно выпрямилась. Теперь она видела королеву удивительно точно. Три вертикальные морщинки между бровями. Густо-седая прядь справа в крупных локонах. Глаза как весенние незабудки — не яркие, мягкие, глубокого голубого оттенка. И Анжелика могла поклясться, что от Ее Величества пахло жасмином, хотя девушка стояла не настолько близко, чтобы уловить этот тонкий аромат. — Мадемуазель де… — заскрипел за спиной голос мадам де Навай. — Я прошу простить меня, Ваше Величество, — Анжелика не узнала своего голоса, но с удивлением поняла, что это она обращается к королеве. Она перебивает мадам де Навай. И она стоит, не двигаясь с места, мешая подойти и утонуть в реверансе следующей кандидатке. Она не только дерзит и бесцеремонно нарушает этикет, она выказывает неуважение к королеве. Что за это грозит? Бастилия лет на сто? Изгнание на край света?       Все эти мысли снежной лавиной прокатились в голове у мадемуазель де Сансе, но она не сдвинулась с места. Если она сейчас уйдет, то никогда, никогда уже не сможет вернуться. Вцепившись ледяными ладоням в платье и стараясь принять как можно более скромный и благонравный вид, Анжелика судорожно вспоминала все, что услышала, сидя за портьерой. Какому-то графу нужна была должность для своей любовницы. Ну разумеется, любовницы, ради кого еще он бы так старался? Граф предложил золото, у него был патент, нужно было просто освободить место. Но почему за ее счет? Что они посмели сказать мадам де Навай, чтобы та согласилась на подобную подлость, ведь даже Раймон называл ее самой честной и неподкупной дамой при Дворе? Анжелика недостаточно красива? Недостаточно знатна? Недостаточно богата? Она не уйдет, пока ей в глаза не назовут причину, по которой они решили, что еще одна мадемуазель де Сансе недостойна здесь находиться. Ей все равно уже нечего терять. Высоко держа голову, Анжелика продолжила самым кротким тоном, на который была способна: — Я умоляю о снисхождении и милосердии, Ваше Величество. Войти в вашу свиту и стать полезной одной из самых прекрасных, мудрых и добрых королев стало той мечтой, которая поддерживала меня все последние месяцы. Я молю объяснить, что стало причиной моей немилости.       Анна Австрийская нахмурилась, качнула головой, словно собираясь отказать, перевела взгляд в толпу и тут на ее лице мелькнуло отражение улыбки. Королева прикоснулась пальцами к губам, будто вспоминая о недавнем поцелуе, на несколько долгих мгновений закрыла глаза и наконец повернулась к наставнице королевских фрейлин. — Мадам де Навай? Мы слушаем вас.       Анжелика не посмела повернуться, убрать прядь волос со лба, вытереть каплю пота, которая щекотно катилась по виску. Стояла, не шевелясь, слушая как мадам Цербер забивает гвозди в ее гроб и на крышку с грохотом падают комья земли. — Для фрейлин Вашего Величества обязательны чистая репутация и безупречное поведение. Из достоверного источника мы узнали, что мадемуазель де Сансе де Монтелу не может похвастаться ни тем ни другим. Желаете, чтобы я продолжила? — Не стоит, — королева перевела взгляд на несостоявшуюся фрейлину, — покиньте нас, мадемуазель. На мой взгляд, мы все вполне могли бы обойтись и без этого жалкого представления.       Несостоявшаяся фрейлина машинально присела, резко повернулась и пошла сквозь толпу. На миг перед глазами мелькнуло ярко-красное пятно — кардинальская сутана. Потом все, окружающее ее, утонуло в дрожащем разноцветном мареве.       Она шла медленно, уверенным шагом, не позволяя себе остановиться. Каменные стены, стены, увешанные гобеленами, ступени, снова ступени, яркие свечи, сумрачные тени, зеркала, картины, переходы, галереи… Анжелика блуждала по Лувру как по темному лесу, как по запутанному лабиринту, из которого нет выхода. Она не помнила, спускалась ли по той мраморной лестнице, поворачивала ли за третью колонну, видела ли раньше эти двери с рисунком воинских доспехов, было ли распахнуто боковое окно, рвал ли ветер лазоревую драпировку. Девушка и сама не заметила, как вышла в какой-то дворик, где под лестницей у горящей жаровни грелись итальянские комедианты. Красный отсвет пылающих углей падал на пестрые костюмы Арлекинов, на их черные маски, на белые одежды Панталоне и его клоунов. Наверное, вечером они будут играть перед королем и королевой.       Анжелика резко повернулась и кинулась обратно. Схватила за локоть первого попавшегося ей на пути лакея, со всей силы тряхнула, не заботясь о хороших манерах: — Где выход? Куда мне идти?       Лакей недоуменно моргнул, поклонился, указал рукой в нужную сторону, что-то затрещал, объясняя, сколько раз и куда свернуть. Девушка сделала несколько шагов и вдруг услышала звуки гитары, резкие, решительные. Струны замолчали, словно всхлипнули и зазвучали нежно. Через мгновение невидимый музыкант запел, и Анжелика, не в силах сопротивляться, пошла на этот восхитительный голос.       Невидимый певец рассказывал о любви. То шепотом, то почти срываясь на крик. То ласково, словно гладил по щеке бархатом, то твердо и колко, будто прижимал к губам резное серебро.       Она сделала еще один шаг. Прислонилась лбом к приоткрытой двери. Отыскала глазами певца. И будто с головой рухнула в ледяную воду.       В небольшой комнате, рядом с королевой и кардиналом, сидел, перебирая струны гитары, тот самый черноволосый дворянин в светлом костюме. Его ужасное лицо закрывала маска, но не узнать горделивый разворот плеч, небрежную, чуть ли не дерзкую позу, буйные волосы было невозможно. Это он стоял в той комнате, предлагал золото, иронизировал и сыпал комплиментами. Это он, не глядя, разбил ее судьбу, походя, словно подвернувшуюся под руку статуэтку. И это он пел сейчас так прекрасно, что на миг Анжелике показалось, будто жизнь еще не закончена и все можно исправить.       Певец закончил петь, поклонился королеве, протянул пажу гитару. — Вы очаровали нас, граф, — вкрадчиво произнес Мазарини, — отныне я бы хотел слушать вас как можно чаще.       Граф поклонился и своим неподражаемым голосом ответил: — Никто не желает этого так, как я, сударь. Но ведь все зависит от воли вашего высокопреосвященства, не так ли? — и не дожидаясь ответа, отошел, припадая на одну ногу. Резким движением он снял маску, явив присутствующим обезображенное шрамами лицо и Анжелике снова показалось, что ее с головой накрывает ледяная волна.       Когда из комнаты выскользнул паж, прижимая к груди гитару, Анжелика сделала ему знак подойти. Устало, даже как-то обреченно спросила: — Мой друг, кто это пел сейчас? И не удивилась, услышав в ответ: — Граф де Пейрак, де Моран д’Ирристрю, мадемуазель.       Вблизи Сена была буйной, страшной и горькой. Почему-то всегда рыжей, даже летом, когда в ней отражалось синее небо. И всегда опасной, стоило лишь присмотреться к крохотным водоворотам, которые бились у берегов. Красивой, спокойной и серебристо-голубой река казалась только издали.       Отвергнутая королевская фрейлина сидела на огромном камне, упиралась туфельками с вышивкой в глину под ногами и старательно не смотрела на золотисто-сизую громаду Лувра. Майский ветер, еще холодный и пронзительный, шевелил полы ее платья, забирался в рукава и что-то нашептывал в уши. День подходил к вечеру, Анжелике хотелось есть и пить, но она была не в силах сдвинуться с места. — Сестра? — Раймон появился за спиной совершено бесшумно или это она не прислушивалась? — Я сожалею о том, что произошло. Но, поверь, и после более жестоких скандалов придворные, бывало, возвращались под сень королевской ласки. — Ты можешь попросить за меня, Рамон? — она спросила просто так, особенно ни на что не надеясь. Но вдруг у старшего брата в кармане сутаны завалялось еще одно чудо?       Он покачал головой, сел рядом, взял ее ледяную ладонь в свои руки. Стало чуть теплее. — Прости, сестра. Боюсь, любая просьба, исходящая от меня, сейчас принесет тебе больше вреда, чем пользы. — Ты уже просил их, — поняла Анжелика, не отводя глаз от Сены, — ты просил и тебе отказали.       Ветер особенно резко полоснул по щекам, солнце ослепило, но не согрело. Над водой в воздухе зависли птицы. Не в силах смотреть на Раймона, тихо, почти робко спросила: — Мари-Аньес? — Посчитали что она слишком молода, чтобы знать о тебе и твоем поведении. Кроме того, мать-настоятельница из монастыря урсулинок в Пуатье оказалась доброй подругой чтицы Ее Величества. Ортанс состоит настоятельницей в переписке уже не один год. — Она прислала ей вышивки Мари-Аньес, настоятельница пришла в восторг, рассказала о них королевской чтице, а чтица — Ее Величеству, — устало кивнула Анжелика, вспомнив разговор в харчевне и слова Ортанс, которые тогда привычно пропустила мимо ушей. Что ж, жена прокурора оказалась на диво прозорлива. — Сомневаюсь, что все было так просто, — пожал плечами Раймон, — но признаю, что иногда Ортанс может весьма ловко повернуть события в нужную сторону. И вот у Мари при монарших особах оказалась еще одна протекция. — Раймон, скажи, — Анжелика все так же смотрела сквозь пенящую злые волны реку, — при Дворе все столь благочестивы? Или это как у нас в Пуату — что дозволено Жервезе Корн, не дозволено Анжелике де Сансе?       Сын барона Армана легко улыбнулся, и Анжелика вдруг вспомнила, что отец покинул двор, когда женился. Он выбрал маму, он захотел… Конечно, передразнила она сама себя, он захотел жить в той ужасной бедности и растить детей без возможности лучшей жизни. В любом случае, отец ушел сам. По своей воле. А ее вытолкали взашей.       Рука брата ласково погладила ее по волосам. — Полагаю, все зависит от человека, дорогая сестра. Уверен, Жервеза Корн получит по заслугам за свою подлость и коварство. И это отнюдь не значит, что ты должна становится такой же, как она. Что же касается Двора… Там есть люди влиятельные, распущенные, безнравственные. Как есть искренние, чуткие и добродетельные. — Такие как ты, да, Раймон? — Анжелика наконец подняла глаза.— Прости, но почему ты в дорожном плаще?       Иезуит зачем-то встал, снял шляпу, пригладил темные волосы и снова сел рядом с сестрой. Анжелика спрятала лицо в ладонях и застонала, давясь слезами. — Тебя отсылают? Поскольку твоя сестра не добродетельна, а ты посмел хлопотать о должности для нее? Они посчитали что ты обманул королевское доверие? — Некоторое время я проведу в Руане, — голосом Раймона, казалось, говорило само спокойствие, — уверен, это ненадолго. Год, возможно, два.       Черная острая злоба взметнулась и ударила так остро, что слезы на глазах высохли мгновенно. Стало совсем плохо. Мало того, что ее уничтожили. Она вновь разбила жизнь своим родным. — Что? Что показалось им недостойным моей светлой девичьей добродетели? — Анжелика с силой оторвала руки от висков, сверкнула сухими, чуть ли не безумными глазами и заговорила быстро, горько, безуспешно пытаясь спрятать дрожащие пальцы под платье. — Моя работа в трактире? Букеты на Новом мосту? Картины Гонтрана? Или здесь узнали, о том, что случилось в Пуату? Что обо мне наговорили те… те… — перед глазами снова возникла комната, мужчины в красивых костюмах, ее отражение в зеркале, и горло перехватило больно, ужасно больно, словно капканом с остро-заточенными зубцами.       Отец де Сансе, казалось, смутился. — Мадам де Навай сказала мне лично, что не может счесть добродетельной твою вопиюще дерзкий побег из отцовского дома в компании десяти мужчин и ночь, проведенную с ними в мужском Ньельском монастыре. — Что? Анжелика вскочила, чудом снова не порвав платье. — Мне же тогда было одиннадцать лет! — Мадам де Навай сообщили, что это произошло накануне твоего несостоявшегося замужества. Кроме того, она узнала о том, что твой… — Раймон запнулся, — месье де Пейрак по этой причине разорвал помолвку. И мадам отметила разумность данного решения, хотя, мне показалось, что самого графа она не привечает. — Но как? — Анжелика попыталась снова сесть и снова вскочила, — как? — Сплетни и слухи, сестра, называют так, именно потому что они неточны. Вернее, не совсем точны. Неважно, что ты была ребенком, решила повидать Америку и просто заблудилась в лесу. Важно то, как был преподнесен факт. Месье де Пейрак убежден, что ты бежала от брачных уз, которые тебя страшили. Твой несостоявшийся супруг, как я понял, отнюдь не склонен прибегать к насилию в отношении женщин, а потому немедленно освободил тебя от данного отцом слова. К несчастью, слухи разнесли, что бежала ты с мужчинами, а ночевала в монастыре, настоятель которого, увы! никогда не мог похвастаться добродетелью. — Раймон нахмурился, глядя как Анжелика мечется по набережной, — мадам де Навай посчитала, что твой пример должен стать назиданием для остальных. Выпей воды, сестра, и успокойся.       Вцепившись оледеневшими пальцами во фляжку, девушка глотала и глотала, проливая воду на новое платье. Глупая комедия, иначе просто быть не может! Кто мог рассказать о побеге в Америку графу де Пейраку? Кто мог солгать, что это как-то связано с их браком?       Ветер разметал по плечам волосы, выцарапывая из кудрей последние шпильки, и Анжелика замерла, стиснув зубы. Да какая разница, кто! О графе де Пейраке ходило и ходят сотни, тысячи разных слухов! Он колдун, он дьявол, он опаивает женщин, у него проклятое золото, он… Кто как не он должен был понимать, что язык у болтунов без костей! Кто как не он мог хотя бы сейчас проявить хоть толику благородства! — Правильно ли я поняла вас, мой дорогой брат, — Анжелика очень старалась говорить кротко и спокойно, — месье де Пейрак через сотни лье услышал сплетню о недостойном поведении своей невесты. И, вместо того, чтобы проверить, уточнить, посчитал себя вправе действовать решительно? Разорвал помолвку, забрал у отца рудник, а после…       Она замолчала. Нет нужды посвящать брата в услышанное ранее. Зачем Раймону знать, что именно с подачи ее бывшего жениха он отбывает служить мессы в провинциальном монастыре? — Анжелика, добродетель женщины подвергается испытаниям всю ее жизнь, — голос священника стал на удивление строг, — безусловно, граф оказался слишком поспешен в своих выводах, но, согласись, останься ты в тот вечер дома с вышиванием, сплетникам было бы нечего тебе вменить. — Соглашусь, — покорно кивнула сестра, не имея сил протестовать. — А ты не знаешь, как зовут мадемуазель, которая заняла мое место? — Сабина Асунсьон Соледад де Тогорес-Вилларес*, — без запинки произнес Раймон и Анжелика усмехнулась. Ну надо же! — Кажется, вся эта гроздь имен испанского происхождения? — невинно поинтересовалась она. — Мадемуазель из тех краев? — Новая фрейлина из Вальядолида. Небольшой городок в Испании, родина Ее королевского Величества. — Знатная семья, надо полагать? — Влиятельная и богатая. — священник встал с камня, давая понять, что разговор закончен. Долгим взглядом посмотрел на съежившуюся под холодным ветром девушку. Откинул полы сутаны, обнял сестру за хрупкие плечи. — Не теряй надежды, дорогая. — Разумеется. — Анжелика кивнула, обняла и поцеловала брата в ответ. — Счастливого пути, Раймон. __________________________ * Понятия не имею как девичья фамилия Сабины, взяла из раздела «знатные испанцы»       На пороге слегка ободранного, но крепкого двухэтажного домика на мосту Менял стояла молодая красивая девушка. Одета и причесана она была как дворянка, но кулаком в дверь била с яростью простолюдинки. Оттолкнув отворившую ей служанку, решительно поднялась на второй этаж и так же решительно атаковала новую дверь. Через секунду та отворилась. Николя Мерло, обеими руками держа кружку, уставился на подругу детства. — Я согласна. — Анжелика шагнула в комнату, где за столом с вином, замусоленными картами, огрызками колбасы, газет и картами сидели двое — юноша, приятной наружности, подтянувший к груди ноги, и кривоногий карлик с грубым лицом.       Мадемуазель де Сансе взяла со стола грязный стакан, залпом выпила, повернулась к Николя и повторила: — Я согласна. Квартал Маре, отель Ботрейн, рядом с развалинами дворца Сен-Поль. Герб на воротах я опишу. Сегодня ночью там никого не будет, только старый привратник. Но я иду с вами.       Мужчины переглянулись, не в силах сдержать торжествующие ухмылки. — Ну наконец-то, маркиза, — протянул карлик, и, скрестив два пальца, плюнул на пол.       Николя Мерло был молод, красив, решителен, а потому — уверен в собственном блестящем будущем. Он прибыл в Париж верхом на вполне приличной лошади через Сен-Антуанские ворота. В карманах бывшего пастуха бряцала мелочь, в поясе было зашито золото, в тайниках, обустроенных им на подступах к городу, ожидали украшения с драгоценными камнями и посуда, которую Николя решил сбыть в столице — здесь дороже заплатят. Обокрасть замок Плесси оказалось легко и приятно, словно собирать ягоды на лесной поляне.       Николя всегда удивлял тот факт, что охрану белоснежного замка его благородные хозяева доверяли управляющему. Да за то время, которое Мерло этот замок помнил, там сменилось три или четыре управляющих, и все ленивые, вороватые и глупые! Последний, Клеман Тоннель, умудрялся пропадать по нескольку дней, не оставляя в Плесси даже какого-нибудь убогого сторожа с собакой. Разумеется, Николя бы не остановила такая мелочь, нож всегда при нем, но он полагал, что для богатых и знатных важны приличия. Но что делать, нет так нет. Ему же лучше!       Он вынес из белоснежного замка все, что смог ночью того дня, когда услышал, что брак Анжелики и черного графа из южной провинции — дело решенное. Графа того он помнил, во сне придет — испугаешься так, что заикой станешь. И Анжелика, его радость, его подруга, его любовь должна будет делить жизнь и ложе вот с тем колченогим кошмаром? Думая об этом, Мерло кромсал гобелены на стенах в Плесси, резал картины и бил посуду. Разумеется, ту, которая оказалась слишком большой или тяжелой, чтобы унести с собой. Тоннель посчитал, что охрана замку не нужна? Он заберет все, все что есть, а остальное — разнесет к дьяволу и его подручным! Сообразительный пастух набивал карманы украшениями, запихивал в мешки плащи и меха, взламывал замки секретеров и бюро, выносил ценности в лес, возвращался, снова выносил, снова возвращался. Что-то он потом спрятал, что-то сбыл в Пуатье, что-то рассовал по сундукам и закопал, поставив метки.       Таким образом Николя прибыл в Париж, будучи не стеснен в средствах. Он снял комнату в домике на мосту Менял, сколотил команду из рыжего смешливого Баркароля и Легкой Ноги. Карлик был куда полезнее при проникновении в особняки, нежели плечистый бугай, а бывший скороход, подорвав здоровье на службе, ходил медленно, останавливался и присаживался на мостовую еще чаще. Взгляд у Легкой Ноги была внимательный, память — хорошая, Николя, расставшись с двумя побрякушками, выхлопотал бумагу о том, что тот калека. И теперь, когда симпатичный, бедно одетый молодой человек якобы без сил садился у какого-нибудь богатого особняка, он мог быть уверен, что в тюрьму его не потащат. Мало ли где калека устал и решил отдохнуть!       Освоившись в городе, Николя сходил на поклон к королю преступного мира с просьбой о защите и разрешении работать так, как ему самому хочется. Великий Крез, человек-обрубок на доске с колесиками цепко оглядел наглого бандита с ног до головы, кивнул в знак согласия и назначил мзду. А еще пригласил Николя раз в две недели захаживать на кладбище Невинных мучеников выпить, поболтать, повеселиться. Парень был хорош собой, если окажется еще и неглуп, возможно, имело смысл пристроить его к общему делу. Особняки обносить — дело хорошее, но курировать проституток сейчас некому, а сутенер Красавчик все наглеет.       Следующий год пролетел в хмельном угаре и успешных деловых операциях. Николя пил, кутил и богател. Работал он осторожно, безумия, подобного тому, которое настигло его в Плесси, больше не позволял. Входил тихо, брал выборочно, уходил быстро. Скупщиков менял, по тавернам не болтал, квартирной хозяйке пел в уши, что деньги — от игр в карты. Невезучий он в любви, зато козырь сам в руку ложится. Хозяйка — замужняя мадам всего-то тридцати лет от роду, смахивала слезу и поручала служанке стирать рубашки постояльца старательно. Во-первых, месье Мерло платит регулярно, во-вторых — красавец, каких поискать!       Увидев на мосту Пон-Неф Анжелику, Николя поверил в чудо. Это было словно… словно зимой на снегу расцвели ландыши. Будто горох превратился в изумруды. Так, как если бы Крез отдал ему Нельскую башню! Анжелика была красива, очаровательная, восхитительна! И она здесь с ним, а не вышивает в какой-то потной провинции шарф своему супругу!       С тех пор Николя делал все, чтобы Анжелика поняла — им суждено быть вместе. Он шутил, целовал, воровал сладости, приносил чуть ли не в зубах перчатки, о которых мечтала подруга детства. Обещал золотые горы, породистых лошадей, сапфировые ожерелья. Она кривилась, вырывалась, отказывалась, смеялась. И снова смеялась, смеялась, смеялась.       Он не понимал за чем дело стало? Он молод, красив, он богат! На него заглядываются все проститутки с кладбища, все служанки из таверны, все торговки на мосту! Да Анжелика просто взбалмошная, легкомысленная девчонка! Она всегда была такая! Надо подождать. Рано или поздно до Анжелики дойдет, что никто кроме него не защитит ее, не поможет и не поддержит. Никто не полюбит ее так, как он.       Николя скосил глаза и не сдержал удовлетворенной улыбки. Все-таки дождался! Анжелика шла рядом, спокойная, словно в нее влили бочку отвара мелиссы. Красивое платье, но у него есть для нее еще лучше! И туфельки с вышивкой. И цепочка на голову с камнем, как она там, к чертям зовется? Фероньерка? Он глазам своим не поверил, когда Анжелика пришла. Все эти месяцы, узнав, что Анжелика с поручениями от своего художника, бывает в домах богатых дворян, Николя пытался убедить подругу детства работать с ними. Она знает дома, знает прислугу, слышит разговоры, она может быть полезной, он будет честно платить! И после первой ночи в чужом богатом доме, после первого запретного и яркого ощущения власти, силы, красоты (да, чтобы там ни шипел Баркароль, Мерло знал, что такое красота!) Анжелика останется с ним. — Направо, — прервал размышления Николя тихий голос. Легкая Нога, бесшумно возникший в осенне-синих сумерках, кивнул на светлую громаду дома за красивой чеканной решеткой. — Твоя маркиза не ошиблась, Мерло, вот герб на щите на воротах, а в доме никого, кроме хромого привратника. — Ножом по шее? — беззвучно поинтересовался Баркароль, нарисовавшись слева. Карлик в этих дорогих кварталах походил на серую крысу, ушлую и бойкую. — Каким ножом? — возмутилась Анжелика, придерживая платье. — Не вздумайте!       Ответом ей были три удивленные пары глаз. Девушка застыла на месте, всем своим видом показывая: не переменят мнения — дальше она не пойдет. С тяжелым вздохом Мерло распорядился: — Привратнику дать по шее, отпинать подальше, пусть отлеживается, — кинув взгляд на негодующую подругу детства, скривился и добавил:        — Не убивать, не калечить! Он хромой, ему и так досталось. Ну, идем? Легконогий, ты следишь за калиткой и воротами. Чуть что — кричи совой.       Три фигуры легко скользнули в калитку заднего двора особняка. Николя снова подивился беспечности дворян — дверца не заперта, слуг нет, зато петли смазаны. Еще бы приглашение на дверях написали, в самом деле!       Николя шел первым по аллее, усаженной с двух сторон пушистым кустарником. Они миновали старый колодец, на ремонт которого хозяевам, видимо, было жалко денег, растрескавшуюся скамейку, которую давно пора сжечь, и Мерло обернулся на легкий шорох — Баркароль за спиной у Анжелики нырнул в кусты, успокоить привратника. — Идем, — Николя поймал подругу за руку, потянул за собой. Девушка стояла тихо, не отрываясь глядя на темный фасад дома и он почувствовал раздражение: на что там смотреть?       Три шага к оранжерее, из нее легко пройти в дом. Еще три — под странными ярко-зелеными деревьями и кустами с лохматыми длинными листьями. Анжелика, распахнув глаза, крутила головой — цветы, везде цветы, красные, желтые, сиреневые. Запах кружил голову, маленький фонтан с круглой каменной чашей призывно журчал, было красиво, но Николя знал отели, где среди зелени белели статуи прекрасных дев, а здесь всего лишь фонтанчик брызгается. Еще несколько шагов, и они с Анжеликой вышли в галерею со сводчатым потолком. Потом к лестнице и, наконец, оказались в маленькой гостиной, обитой голубым атласом, расшитым золотом. Решетка из кованого железа с причудливым рисунком отделяла эту комнату от галереи.       Николя, опершись на одного из каменных львов у камина, раздавал указания: — Баркароль, тебе правое крыло, я возьму гостиные и кабинет, Анжелика — спальня и будуар. Как обычно — мелочь, украшения, безделушки, деньги. Анжелика, захочешь платья — сначала скажи мне, — Мерло сунул каждому по огарку свечи и подпалил фитили. — Все понятно? Быстро!       Неизвестно откуда появившийся карлик мгновенно исчез следом за Николя. Анжелика медленно направилась в сторону спальни. Наверное, это вон та, резная дверь. Девушка не чувствовали ничего, слишком была возбуждена, зла и взвинчена. Она не собиралась брать у месье де Пейрака ни су, уж тем более — безделушки или украшения. Пусть дарит их своей испанской мадемуазель, та наверняка заслуживает подарков, восторгов и уважения. Анжелика просто хотела посмотреть на дом, где могла бы жить. Могла бы, если бы тулузский месье не поверил сплетням и досужим домыслам. Девушка на миг замерла у двери, взявшись за резную ручку. Наверное, Николя сейчас сгребает в мешок монеты, а Баркароль — вот же имечко! собирает в карманы украшения. Анжелика прикусила губу и вздернула подбородок. Да! Она хотела досадить графу! Хотела, чтобы ему было так же мерзко, так же противно, как ей сегодня! Но что она может против него, его денег, его знакомств, его связей? Пусть хоть так! Пусть знает, что его жилище — не крепость неприступная, или как там принято говорить? Возможно, Николя среди всех тех безделушек найдет что-то, что дорого графскому сердцу. Если у него конечно, есть сердце.       Анжелика толкнула дверь, ступила в спальню и подняла огарок, чтоб лучше видеть. Резная кровать с нежно-зеленым балдахином, резные кресла дорогого дерева, стены, затянутые атласом малахитового оттенка, и мраморные купидоны на потолке, бережно придерживающие складки блестящей ткани. Она сделала шаг в сторону окна — рядом висело зеркало необычной формы в резной бронзовой раме. Под зеркалом — изящный столик и снова кресло с подушками. И опять зелеными. Почему зелеными? — успела подумать Анжелика, с разбега кидаясь на кровать и зарываясь головой в покрывало. Фиалки, ткань пахла фиалками. И сигарами. Кажется, теперь она везде узнает этот странный запах. — Я могла бы здесь жить, — негромко, но уверенно произнесла отвергнутая невеста, — я могла бы спать здесь каждый раз, приезжая в Париж. Мадам де Пейрак де Моран де…       С легким скрипом отворилась дверь, искусно скрытая в атласной драпировке. На пороге возникла фигура мужчины в черном с канделябром в руках. Анжелика, замерев, смотрела как он ставит свечи на комод, инкрустированный перламутром, поворачивается к кровати, скрестив руки на груди и усмехается: — Мадемуазель, я желал бы поинтересоваться, что вы делаете в этой спальне?