Дилемма Хобсона

      Белый мрамор под ногами дышал холодом, сводчатый потолок напоминал каменное кружево, позолота на стенах манила провести ладонью и, наконец, поверить, что это все настоящее. Она в Лувре. Она при Дворе.       Анжелика, придерживая юбку, поднималась по лестнице к Большому залу, где планировалось представление фрейлин ее королевском величеству. Ступенек было много, так много, что пальцы, вцепившиеся в зеленую юбку, уже онемели. Вокруг сновали нарядно одетые придворные, гвардейцы гнали прочь чумазого конюха — не в ту сторону идешь, папаша! секретари рассыпали перья, мушкетеры, помахивая шпагами, зазывали всех желающих принять участие в «игре на лестнице». Все было гулким, ярким, живым и казалось таким знакомым, что ледяной кулак, с утра таранивший Анжелику в живот, таял, растекаясь внутри чем-то сладким и невыносимо приятным. Так хорошо, как сейчас, ей бывало лишь после ночи с Ракоци, когда тело полно блаженной легкости, голова — радости, а сил еще столько, что, кажется, можно дойти до городских ворот, улыбнуться качающемуся над аркой серебристому кораблику* и пританцовывая вернуться домой. Анжелика покраснела, упрекнув себя за столь неуместное сравнение, прищурилась, высматривая четыре розовые колонны, у которых было велено ждать будущим фрейлинам свою наставницу — госпожу де Навай. — Потом посмотрим на башню с часами? Ортанс говорила, что они бы идеально подошли для донжона в Монтелу, — Анжелику почувствовала, как теплая ладошка тронула ее за локоть и вздрогнула. Она совершенно забыла, что рядом все это время была Мари-Аньес. Младшая сестра улыбалась, с явным удовольствием разглядывая все вокруг и Анжелика удивилась, что та способна шутить в такой торжественный момент.       По мнению старшей, младшая сестра сегодня превзошла саму себя — тиха, скромна, спокойна и очень красива. Раймон одобрил верхнее синее платье в сочетании со светло-синими складками нижних юбок и, скромный, по ключицы, вырез. Никаких лент (брат велел снять их даже с рукавов, а ткань прихватить булавками), надушенных перчаток, мушек, помады. Прическа самая простая — завить локоны, разделить на пробор. Королева не любит вычурности, накрашенных лиц, претенциозных сооружений на головах. Сестры, зная сколько терпения, умения и шпилек уходит на пресловутые «естественные» локоны, давились смехом, но выполняли все в точности.       Одолев лестницу, Анжелика увернулась от лакеев, которые тащили здоровенный сундук, перепрыгнула через катившийся на нее рулон ткани — почему тут ткачи? заблудились по дороге в галерею мастеров? и, наконец оказалась рядом с разноцветно-щебечущей компанией счастливых королевских фрейлин. — Госпожа де Навай сказала, что нам ждать еще час, или больше, — стреляя глаза по сторонам сообщила очаровательная девушка с ярко-рыжими волосами. В ее платье причудливо сочетались оранжевый, бордовый и шоколадные цвета, но Анжелика вынуждена была признать, что оторочка из черной тесьмы и такое же кружево создают тот самый «скромный вид», которого добивался Раймон. — Госпожа де Навай также сказала, что нам положено стоять тихо, молчать и репетировать реверансы, — весело добавила смуглая брюнетка в платье лимонного оттенка с застежками из черного матового камня, — Я — Ора де Монтале**. — Элеонора де Ла Мот-Уданкур, — живо отозвалась рыжеволосая, — скажите, вы уже видели короля? Говорят, он красив, его лицо не смогла испортить даже оспа! Анжелика покачала головой, заметив, что Мари-Аньес почему-то внезапно растеряла весь свой задор и стала похожа на девочку, которая мечтала в Монтелу о леденцах.  — Я слышала, Его Величество отбыл в Сен-Жан-де-Люз? Приготовления к свадьбе? — Монтале поправила и без того безупречный корсет. — Я думала, еще слишком рано, — ярко-рыжие пряди де Ла Мот-Уданкур метнулись в сторону, — возможно, Его Величеству нет нужды присутствовать на смотринах фрейлин его матери? Но мы в любом случае увидим его, испанскую инфанту и весь испанский двор в Сен-Жан-де-Люз! Мы отбываем через несколько дней, для всех приготовлены апартаменты! Вы знаете, что нам будут предоставлены комнаты на двух или трех человек? Кровать, сундук, ширма и госпожа Хорошее воспитание, которая клятвенно обещала ежевечерне инспектировать наши постели! — Это такая честь для нас, — яростно заморгала Мари-Аньес, — но только, кто будет проверять ложе нашего инспектора? Рыжая и брюнетка расхохотались, но тут же изобразили на лицах оскорбленное достоинство и громким шепотом заголосили: — Как вы смеете, мадемуазель! — Как вам не стыдно! — Мадам де Навай само целомудрие! — И верность! — И порядочность! — Говорят, за те пятнадцать лет, которые ее муж беспрерывно сражается на поле брани, мадам родила десять детей! — Вот муж обрадуется, когда вернется, — невинным голоском протянула Анжелика и девушки снова покатились со смеху. — Предлагаю держаться вместе, — подмигнула Монтале, — подозреваю, что мы здесь — единственные здравомыслящие особы. Вон те мадемуазели — небрежный кивок в сторону группы белоснежных платьев, — последние полчаса обсуждают размеры, изгибы и плотность планок для корсета. — А вот я выступаю против корсета, — надула губы де Ла Мот-Уданкур, — у меня есть страшная, ужасная, катастрофическая привычка — я люблю дышать! — Разве вы не слышали, мадемуазель? Слишком часто дышать вредно для цвета лица! — улыбнулась Анжелика, вспоминая, свои мучения с корсетом в монастыре.       Очередной взрыв хохота сотряс галерею. Анжелика чувствовала себя легко и задорно, хотелось танцевать и шутить, хотелось пирожных и лимонада. Подумать только, а ведь Ортанс говорила, что она не умеет заводить и поддерживать знакомства! Да с кем было знакомиться и общаться в том тоскливом монастыре, где родовитые барышни воротили нос и кривились, словно она, де Сансе де Монтелу, пахла навозом? Анжелика вскинула голову, наслаждаясь шелестом юбок, острыми шутками, красотой гобеленов на стенах и изяществом лепнины на потолке. Вся веселая толчея вокруг, мужчины в париках и лентах, благообразные матроны, затянутые в черный бархат, маленькие пажи, едва заметные под тяжестью шлейфов, запах духов и табака, все восхищало и кружило голову. И при мысли, что все это совсем скоро станет ей покорно, легко и привычно, она снова засмеялась, неудержимо и радостно. Пальцы порхнули пригладить завиток на виске, и на секунду запястье замерло у губ, чтобы еще раз ощутить аромат духов — смесь апельсина и вербены. И в эту минуту ее неспокойный взгляд выхватил необычную фигуру из толпы.       Шагах в десяти от их компании стоял темноволосый мужчина, небрежно облокотившись на подоконник у тяжелой пунцово-бархатной портьеры, и что-то яростно доказывал собеседнику. Мужчина был высок, строен, широк в плечах. Ее взгляд притянули буйные темные волосы, крупными кольцами летящие на плечи. «Совсем как у Ракоци!», — с восторгом подумала Анжелика, скользя взглядом ниже, по широким плечам, обтянутым великолепным камзолом. Это был самый красивый костюм, который она видела — атлас цвета слоновой кости в мелкие складки, и при каждом движении эти складки разлетались, и между ними вспыхивали проблески алой ткани. Штаны были короче, чем предписывала придворная мода, на поясе — алый шарф, на ногах — светлые чулки и туфли. Вот кто ничего не боится, вот кто готов проигнорировать глупые неписанные правила о скромности, моде и церемониях, мелькнула у Анжелики шальная мысль. Она жадно-восхищенным взглядом рассматривала на шее незнакомца кружевной платок на французский манер и пышные манжеты.       Темные, густо-вьющиеся волосы качнулись, и взгляду мадемуазель де Сансе предстал чеканно-красивый профиль, какие выбивают на медалях — высокие скулы, резко очерченный нос, жесткие губы. Дворянин что-то сказал, подкрепляя свои слова уверенным жестом, махнул рукой и повернулся в сторону компании королевских фрейлин. От взгляда на его лицо Анжелика всхлипнула и отшатнулась. Чувствуя, как в горле пересыхает, девушка пыталась понять, что именно заставило ее задрожать — искорёженная шрамами другая щека, от чего один глаз казался злобно прищуренным, а лицо — откровенно уродливым? Или само выражение этого лица — жесткое, пренебрежительное, насмешливое. Почему-то стало ужасно обидно, словно ее обманули. — С дороги! — рявкнул за спиной грубый голос. Мадемуазель де Сансе вздрогнула, и, не успев увернуться от очередного подмастерья, с разгона напоролась на какие-то острые штыри, которые тот тащил на вытянутых руках. Неловкое резкое движение и юбка затрещала. Мари-Аньес испуганно вскрикнула, Мотале возмущенно топнула ногой, подступив к неуклюжему мальчишке. Тот, верно оценив ситуацию, прижал штыри к груди и моментально растворился в толпе. Анжелика от ужаса потеряла дар речи, глядя на внушительную дыру на бедре.       Со стороны компании девушек в белых платьях полетели смешки, пробегавший мимо поваренок с блюдом горячих булочек, совсем по-взрослому усмехнулся. Анжелика, до конца не понимая, смеются над ней, или над крахом ее наряда, сжала ткань в горсти. — Не огорчайтесь, — Ора де Монтале извлекла из складок юбок светлые нитки, — Все это мелкие глупости, мадемуазель, не стоящие нашего огорчения. Главное — мы при Дворе. До прихода нашего Цербера, вернее, нашей дуэньи, еще много времени. Соседняя комната кажется, свободна. Уверена, вы успеете все зашить. Тем более, что ваше верхнее платье скроено столь удачно — здесь столько складок и сборок. Идите, как только начнется церемония представления, мы вас позовем. — Вы всегда носите с собой нитки с иголкой? — удивилась Анжелика.       Монтале засмеялась и развела юбки, собранные пышными складками у талии. На поясе за цепочку были пристегнуты ножницы, множество разномерных коробочек, помандер, пудреница, два флакона и даже маленький нож с резной ручкой. — Провинциальная предусмотрительность, мадемуазель де Сансе. При дворе нам не на кого рассчитывать, кроме самих себя. Рекомендую воспользоваться моим благородным жестом, пока я не передумала, — бойкие брови порхнули над темными глазами, яркие губы улыбались. Анжелика улыбнулась в ответ, подхватила со смуглой ладони моток ниток и нырнула под заботливо вздернутую портьеру, кивнув взволнованной Мари-Аньес. ______________________________________________ * Герб Парижа — на красном фоне изображён кораблик серебряного цвета ** У Дюма и в исторической реальности Ора де Монтале — фрейлина принцессы Генриетты. Но она классная девчонка и я хочу ее здесь. Через год, когда принц женится, отправим к Ее Высочеству       В соседней комнате белел великолепный фарфор в резных буфетах, сверкала перламутровой инкрустацией мебель, манили присесть прелестные кушетки. Анжелика, рассудив, что устроиться на диване, задрав платье, не самая лучшая рекомендация для фрейлины Ее Величества, скользнула за темно-синюю портьеру в самом темном углу. Там с удивлением обнаружила широкую и удобную скамью, обитую бархатом и вдела нитку в иголку.       Когда половина работы была сделана, рядом гулко застучали каблуки, заговорили два мужских голоса и Анжелика торопливо продолжила шить, замерла, молясь, чтобы ее не обнаружили. — Мой дорогой граф, полагаю, вы даже сейчас уверены в успехе своего предприятия? — в мужском голосе, резковатом и одновременно легком, словно лимонад, Анжелике послышалось некоторое сомнение.       Глубокий, красивый, наверное, самый красивый голос, который она слышала в жизни, протянул с ласковой иронией: — Оставьте, мой друг. Дело не стоит и ломанного экю, ведь Его Высокопреосвященство уже вручил мне патент для мадемуазель. Убежден, мадам, которую мы ожидаем, по достоинству оценит… — Достоинства мадемуазель, которую вы ей поручаете, — хмыкнул лимонадный голос, — я готов согласиться с вами, однако, представление меньше чем через час, а мадам де Навай известна как женщина строгих, очень строгих правил и трепетная блюстительница этикета.       Анжелика с интересом вскинула голову, сделав последний стежок. Мадам де Навай? Наставница королевских фрейлин? Патент от Мазарини? О, значит ли это, что ряды «девушек Ее Величества» пополнятся еще одной?       Раздались какие-то незнакомые ей звуки, тонко запахло табаком, и Анжелика улыбнулась. Ей нравился этот запах, она полюбила его еще в Монтелу, когда Гийом первый раз раскурил при ней трубку.       Любопытство взяло верх над осторожностью и прильнув к широкой прорехе в синем бархате (рваные портьеры в королевском дворце? Помилуйте, куда смотрит кардинал?) девушка возблагодарила Господа за то, что выбрала самый дальний и темный угол в комнате. Во-первых, ей открывался прекрасный обзор, во-вторых, ее сложно будет обнаружить, даже если вошедшие приложат усилия. Впрочем, об этом, судя по всему, не стоило беспокоиться. Мужчины с удобством расположились на кушетке. Кажется, мадам де Навай назвал дворянин в светлом парике и темном костюме. Сейчас он сосредоточенно о чем-то думал, подбрасывая на ладони кошелек. А граф с красивым голосом, это тот дворянин в светлом? Девичьи пальцы, придерживающие бархат, дрогнули.       Высокая фигура, черные буйные волосы по плечам, светлый атлас с алой искрой, темно-красные перчатки. Мужчина сидел, повернувшись к Анжелике той, не изуродованной стороной лица, и подносил к губам дымящуюся темную палочку. — Жоффрей, вы присоединитесь сегодня вечером к нашей дружной гасконской компании? Мы обнаружили прекрасную харчевню недалеко от Шатле. — На что вы изволите намекать, сударь? — в голосе брюнета слышалось смешливое негодование, — да будет вам известно, я предпочитаю харчевни исключительно рядом с Бастилией!        Анжелика зевнула, вспомнив, что сегодня не завтракала. Как долго мужчины собираются здесь сидеть, в ожидании своей мадам? Они-то устроились с комфортом, а ей здесь в углу сидеть не очень удобно, шея затекает. Анжелика отпустила портьеру, уже безошибочно распознавая голоса. Блондин, похоже, восхищался новым домом графа, намекая на организацию какого-то приема. Отель Ботрейн? Девушка прищурилась, вспоминая, но блондин не умолкал ни на минуту: — Кстати, граф, зачем вы решили строиться рядом с тем, что осталось от Сен-Поль? Эти булыжники разгребут в лучшем случае, к будущему столетию! Развилины монастыря Сен-Поль? Они обрастают паутиной в квартале Маре, где, если ей не изменяет память есть улица Ботрейн. Интересно, большой отель у этого графа? А еще интересно — это его волосы, или он на ночь надевает их на глобус? А глобус у него есть? — Жоффрей, так что скажите? Сегодня ночью почтите нас своим присутствием? — Звучит несколько двусмысленно, мой друг, но, пожалуй, да. Визиты вежливости я уже раздал, почему бы снова не начать веселиться?       Воздух весьма ощутимо колыхнулся, запах табака усилился. — Мадам де Навай, это честь для меня, — судя по голосу, это граф вскочил с кушетки.       Анжелика снова припала к портьере. Вот значит, как выглядит ее наставница. Высокая статная старуха, строгое черное платье до ушей, строгая высокая прическа. Даже в щелку было видно, как граф отвесил мадам низкий, чуть ли не до паркета поклон и припал к руке. Анжелика подавила чуть завистливый вздох. Красиво! Перед ней еще никто так не кланялся. — Месье… — в этот момент Анжелику уколола булавка и, завозившись, она упустила, о чем говорила мадам. — Вам стоит только пожелать, мадам, и наши южные сладости будут подавать к каждому обеду в вашем доме. Вам не помешает табачный дым?       Девушка изогнулась, стараясь не шелохнуть портьеру, не прошуршать юбками и немного переместиться на скамье. От неудобной позы затекло тело, она чувствовала себя одновременно неловко и возбужденно, как во время позирования Гонтрану. Интересно, он захотел бы нарисовать картину: Афродита, подглядывающая за Вулканом? Почему-то все свои полотна брат называет на греческий манер.       Приняв, наконец, максимально удобную и безопасную позу, будущая фрейлина королевы вновь обратилась вслух. — Ваша протеже из Испании, граф? — голос мадам де Навай был все так же прохладен и так же вежлив. — Да, дочь знатной, богатой испанской фамилии. В свете нынешних обстоятельств Его Высокопреосвященство посчитал, что не к лицу французскому двору обижать испанцев, — ответ прозвучал слегка пренебрежительно, а, возможно, это только показалось. У этого человека, судя по всему, была своя особая манера разговора. Анжелика лишь сейчас поняла, что и граф, и блондин с лимонадным голосом говорили с акцентом. За время работы в «Храбром петухе» она слышала столько разного гОвора, что коверканье слов стало привычным. — Его высокопреосвященство безусловно мудр, — согласилась де Навай, доставая из рукава лист бумаги, — а кого из дочерей знатных, но, возможно, небогатых французских фамилий вы предполагаете обидеть? — Не понимаю вас, мадам? — Что же здесь не понятно? Фрейлин у Ее Величества искони было двадцать*. Вы принесли мне патент на двадцать первую, пожалованный месье Мазарини. Однако не кардиналу итальянского происхождения менять французские традиции. Значит, чтобы принять вашу протеже, нужно выгнать одну из моих, — старуха разгладила на коленях бумагу. — Желаете чтобы я огласила список, а вы выбрали?       Голос наставницы леденел от слова к слову, и Анжелика поежилась, узнавая манеру сестер-урсулинок. Интересно, это негодование связано с графом или с самим Мазарини, которого во Франции недолюбливают за скупость ровно так же, как и за предков-итальянцев? Девушка тихонько сдула прядь волос со лба и перевела взгляд на графа. Тот сидел все в той же небрежной позе и также подносил к губам дымящуюся сигару. А вот блондин напряженно застыл рядом, похоже, его что-то не на шутку взволновало. Дворянин в светлом заговорил, его голос звучал одновременно вкрадчиво и насмешливо:  — Я убежден, что в столь очаровательном цветнике, который окружает одну из прекраснейших королев, без труда найдется место для мадемуазель, обладающей многими достоинствами помимо того, что она родом из городка, столь приятного сердцу Ее Величества. — О, не позволю себе сомневаться в добродетелях упомянутой мадемуазель, особенно, если вы взялись их воспевать, — махнула рукой старуха, — Но повторяю вопрос: кому из уже назначенных на эту должность вы желаете предложить отправиться восвояси? Возможно, — в ледяном голосе заскрежетал ядовитый сарказм — Его Преосвященство дал вам какие-то распоряжения на этот счет? — Я готов выплачивать жалованье мадемуазель де Тогорес-Вилларес из своего кармана, — Анжелике показалось, что теперь граф по-настоящему задет. — Наслышана о несметном богатстве Вашего Сиятельства — глаза мадам де Навай скользили по бумаге, а голос вновь стал прохладно-отстранённым, — но поверьте, французский двор не так беден, мы сумеем оплатить фрейлинам их тяжкий труд. Так что вы решили? Желаете, я выгоню мадемуазель де Пьерфон? Или, лучше мадемуазель де Комон-Лозен?       Светловолосый дворянин дернулся, чуть ли не умоляюще взглянув на мадам. — Прошу вас, сударыня! — То есть, вашей сестрой, месье де Лозен, мы не можем пожертвовать в угоду желаниям графа?       Анжелика восхитилась этой женщиной — та сохраняла идеальное хладнокровие, хотя, судя по всему, клокотала от ярости. Сама мадемуазель де Сансе не видела ничего предосудительного в том, чтобы принять на постой двадцать первую фрейлину, особенно, если за нее не нужно платить. Но безусловно, выгонять ради стихийно возникшей мадемуазель кого-то из тех, кто сейчас томится в нетерпении перед Большим залом, отвратительно!       Месье де Лозен вскочил и застыл пред собеседницей в самой уважительной позе. — Мадам, поверьте, в намерения моего друга отнюдь не входило пренебрежение дворцовым этикетом, он не желал никого оскорбить или задеть неосторожным словом, — Анжелике было хорошо видно, как рука Лозена, заведенная за спину, сделала графу жест, призывая молчать. — Поверьте, я как никто другой знаю и почитаю правила и традиции нашего придворного общества. Но возможно, существуют исключения, которые дадут возможность всем получить хоть немного счастья? Уже выбранным очаровательным фрейлинам — конечно же не расставаться с Ее Величеством и вами. Мадемуазель де Тогорес-Вилларес — познать всю красоту и прелесть французского двора. И, быть может, у вас или ваших дочерей есть заветное желание, которое я почту за честь выполнить, приложив к этому все мои силы и все мои средства? Не отвергайте так сразу, возможно….       Анжелика прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Вот она — разница между этими двумя. Блондин не считает зазорным просить, но делает это так весело и бесшабашно, что сама просьба кажется игрой. А вот граф явно просить не привык.       Лицо мадам де Навай, казалось, немного смягчилось, она задумчиво постучала пальцами по своей ладони и повернула голову к Лозену. — Что ж, быть может, если по какой-то причине не все девушки прибыли в Париж, — в прежде ледяном голосе звучало явственное сомнение, — но это настолкьо маловероятно... Да ведь и мадемуазель Тогорес-Вилларес еще придется добираться из Вальядолида? ** — Мадемуазель де Тогорес-Вилларес ждет у лестницы вашего разрешения явиться, — подал голос граф.       Лозен отступил, его поза выразила крайнюю степень отчаянья. Не успела Анжелика удивиться, как мадам де Навай подчеркнуто медленно встала с кресла. Бумаги с ее колен упали на пол, но мадам не обратила на это внимания, устремив на графа взгляд, полный негодованием. — В таком случае, ей придется ждать до третьего пришествия. К чему этот спектакль, граф? Вы были столь уверены в моем согласии нарушить традиции, что без колебаний привели мадемуазель в Лувр. Месье, вы приехали всего лишь несколько дней назад, а ваша репутация гремит по всему Парижу. Худшая рекомендация для женщины — это ваше покровительство. Все двадцать королевских фрейлин, которые сегодня предстанут перед Ее Величеством, — девушки достойные, богобоязненные и добродетельные. Я не откажу ни одной из них лишь на том основании, что вы пожелали устроить судьбу вашей… — старуха запнулась, сверля застывшего дворянина гневным взглядом. Подняла голову, расправила плечи и присела в вежливом реверансе. — Прошу простить меня, господа.       За мадам де Навай опустилась драпировка, брюнет не двинулся с места, блондин, наоборот, схватил упавший на ковер список и поднес его к свечам. — Жоффрей, я же говорил, мадам непреклонна, неприступна главное — неподкупна! — Лозен ожесточенно впился глазами в список фрейлин. — Неподкупна? — в голосе графа Анжелике послышался откровенный сарказм. — Да она уже готова была согласиться! Вопрос, как обычно, лишь в цене. — Не намерен спорить с вами, мой друг, — Лозен не отрывал глаз от бумаги, чуть ли не пальцем водя по строчкам, — золото может все. Но при Дворе также весьма и весьма важно, как именно предложить золото. Скажите, — он щелкнул пальцами, и на лице появилось торжествующее выражение, — почему вы просто не расстанетесь с этой мадемуазель, зачем такие сложности? Впрочем, потом расскажете, сейчас идемте! И как можно быстрее!       Шаги затихли, и Анжелика одним прыжком вынырнула из укрытия. Как бы ни были интересны интриги приехавших гасконцев, она не должна опоздать. Восхищенная и в то же время слегка разочарованная строгостью мадам де Навай — было бы интересно посмотреть на эту испанскую мадемуазель, от которой граф так стремиться избавиться, Анжелика в свою очередь устремилась к двери. Бросила взгляд в огромное зеркало на стене и замерла.       О, она не первый раз видела себя в этом платье. И на примерках, вокруг огромных лохматых тюков с тканями, и у Ван Осселя когда Гонран держал перед ней зеркало и рассмотреть себя можно было только от лба до пояса или от пояса до пола. Тогда она проверяла насколько воздушны складки у талии, идеально ли сидит корсаж, подносила ткань к щекам, чтобы решить — не бледнит ли этот оттенок зеленого.       Но сейчас все выглядело совсем иначе. Даже мимолетного взгляда на отражение было достаточно чтобы понять — она красива. Действительно красива. Тонкая талия, высокая грудь, прелестная шея. Платье оттенка весенних листьев, расшитое золотистыми маргаритками, такие же нижние юбки, чуть более светлая шемизетка подчеркивает белизну ее кожи, пышные рукава — изящество рук. Девушка в зеркале резко повернулась, взметнулись слегка растрепавшиеся кудри. Не светло-золотые, или пшеничные, как казалось раньше, когда она смотрелась в днища кастрюлей. Скорее, червонное золото, опавшая листва. Зеленые, прозрачно-зеленые глаза под пушистыми темными ресницами, высокие скулы, смугловатый румянец, яркие губы. Анжелика улыбнулась нежно и счастливо. Очаровательная мадемуазель в изысканной комнате с резной мебелью, вытканными золотом гобеленами и вазами, полными цветов, улыбнулась ей в ответ.       Мадемуазель де Сансе подлетела к дверям в Большой зал, протянула Монтале иглу, улыбнулась сестре, и машинально перевела взгляд к тому окну, у которого первый раз увидела графа. Теперь там стояла высокая брюнетка с яркими губами и в белоснежном платье. Интересно, это та самая? подумала Анжелика, рассматривая крупноватые, но все равно очень красивые черты, огромные темные глаза и пышную грудь, укутанную густым кружевом. Девушка казалась очень молодой и очень несчастной, она искала кого-то глазами и чуть не плакала.       Монтале что-то спросила, Анжелика повернулась, чтобы ответить, а когда вновь перевела взгляд на брюнетку, рядом с ней высился граф. Очарование было разрушено — мужчина стоял в анфас и от вида его изуродованного лица Анжелику вновь кинуло в дрожь. Дворянин, казалось, что-то объяснял своей протеже и с каждым словом мадемуазель становилась все грустнее. Анжелика поняла, что мадам де Навай действительно непреклонна и неподкупна.       В галерее, громко топая, возник невысокий, плотный мужчина в светло-сером камзоле. Дворянин был красен, его жгучие черные усы стояли дыбом, ровно, как и волосы. Торопливо подойдя к графу он что-то горячо заговорил, темпераментно воздевая руки и указывая за окно. Граф недоуменно нахмурился, сделал недоверчивый жест, потом на его лице появилась ироничная усмешка и в следующую минуту брюнетка осталась одна — мужчины растворились в толпе.       В ту же минуту сестра дернула Анжелику за руку, заставляя стать рядом. Лакеи взялись за изогнутые деревянные ручки, распахнули двери, украшенные позолоченными лавровыми листьями и Анжелика вошла в Большой зал Лувра. ______________________________________________ * У Марии Медичи было двадцать. Точное количество девушек Анны не нашла ** Вальядолид — город на северо-западе Испании, в котором родилась Анна Австрийская       Зал был огромным, ярким и слепяще-величественным. Стены, увешанные портретами особ королевской крови, не произвели на Анжелику особого впечатления — изображения на темных холстах казались слишком невыразительными в сочетании с блеском огромных хрустальных люстр, сверканием паркета, глянцем золота резных рам и лепнины на стенах. Но поразил воображение фрейлины потолок. Исподтишка рассматривая огромную картину, раскинувшуюся над ее головой, она подумала, что возможно, Гонтран и прав. В живописи есть нечто волшебное. На нее с доброй улыбкой взирали Господь и его ангелы, мягкими лучами разлеталось золотое сияние солнца, матово поблескивала луна, словно бы смятая, похожая на жемчужину барокко. И их окружало множество непонятных, но удивительных, очаровательных фигур легких и изящных, словно замерших для того, чтобы подарить ей, стоящей внизу, улыбку. — Надеюсь, свиту подбирал человек со вкусом, и наше пребывание при дворе скрасят очаровательные свежие личики, — прозвучало рядом, — пока красотки сбились в кучу, и я не могу сказать ничего определенного даже об уже представленных девицах.       Выдернувший ее из мечтаний месье был прав — представление уже началось*. Имена фрейлин негромко произносила мадам де Навай, после чего их уже громче и с поклоном повторял герцог Орлеанский для королевы. Раймон рассказывал об этой традиции и, хотя Анжелика не совсем поняла к чему такие сложности — разве не проще отдать список герцогу, пусть сам читает — она вынуждена была признать, что выглядит церемония более чем эффектно. Молодые девушки подходили к королеве, приседали в реверансе, повинуясь легкому жесту, занимали место за королевской спиной, не слишком близко, чтобы не казаться нескромными, но и не настолько далеко, дабы заслужить обвинение в пренебрежении своими обязанностями. На королевский штат были обращены все любопытные, пылкие, небрежно-заинтересованные мужские взоры.  — Мадемуазель Ора де Монтале! — громко объявил герцог Орлеанский и брюнетка в лимонных оттенках, жизнерадостно улыбаясь, прошествовала к ее Величеству. Присела, снова улыбнулась, и отошла в уголок к уже представленной рыжеволосой де Ла Мот-Уданкур. — Мадемуазель Мари-Аньес де Сансе де Монтелу! — раздался рядом скрипучий голос мадам де Навай. — Мадемуазель Мари-Аньес де Сансе де Монтелу, — повторил герцог и Анжелика смотрела как сестра заскользила по натертому паркету. Внезапно смутившись и не в силах поднять глаза, она перехватила чуть дрожащими пальцами синие юбки, сдула темную прядку со лба и что-то ответила на вопрос, заданный Анной Австрийской. Королева-мать ласково улыбнулась, кивнула, и Мари-Аньес устремилась к новым подругам. — Мадемуазель Анжелика де Сансе де Монтелу, — почему-то ее имя мадам де Навай произнесла громче остальных. Или ей показалось?       Анжелика сделала несколько торопливых шагов, как и многие до нее, присела в глубоком реверансе. Сердце отчаянно билось, вдохнуть было трудно, черная фигура королевы расплывалась, и девушка выхватывала взглядом какие-то мелочи. Складки черного бархата с темно-бордовой искрой. Жемчужные четки в красивых белых пальцах. Выразительные брови — темные, слегка надломленные к переносице, придающие красивому королевскому лицу несколько высокомерное выражение.       Анна Австрийская кивнула своей новой фрейлине, замершей в реверансе, и с недоумением повернулась к герцогу Орлеанскому, не услышав от него подтверждения. Но герцог с живым интересом смотрел на мадам де Навай. Кажется, привычная придворная скука в один миг обернется скандалом, а что может быть живее и занимательнее? Он даже готов простить наставнице фрейлин то, что она так неподобающе тронула его за локоть, призывая к молчанию. Сразу же, как объявила мадемуазель де Сансе.       Наставница фрейлин стояла прямо, смотрела жестко, улыбалась уверенно. Ее громкий голос услышал каждый в Большом зале: — Прошу простить мою оплошность. Произошла ошибка. Здесь нет никого, кто мог бы представить эту мадемуазель Вашему Величеству. _____________________________________________ * Представление фрейлин ко Двору позаимствовано у Дюма «Виконт де Бражелон».