Калики перехожие

      Филя Родичев старше меня на два года, а всё по нашей молодецкой привычке его тянет с утра пораньше на берег Волги. Чудесные были минуты для пасынков судьбы, да и забав выше головы. Часами могли смотреть на то, как кипит работа в наших миниатюрных саратовских доках. Где берег не такой крутой, можно половить мечехвостов-спартанцев, которые на мелководье любили устроить утренние фидитии. Чуть солнце подымется, можно наблюдать за разбуркавшимися рыболовами с их хаотично расползающимися лодочками, наполненными пеньковыми сетями, ивовыми мордами и прочими снастями. А вот и баржи причалили, к полудню их, вероятнее всего, разгрузят. Уже слышны разговоры подоспевших угрюмых бурлаков, скоро они потащат за канаты разгруженные баржи вверх по течению. Как всегда, затянут красивые песни, от которых и тепло на душе, и сердце кровью обливается. Настолько русский дух может раскрывать через печальные напевы смиренное страдание подневольных людей, пропитанные его силой и наивной простотой. Ему в этом деле сподручно свежее, крепкое и полное энергии народное слово.       Сегодня Филя меня пригласил встретиться перед отъездом, чтобы решить все организационные вопросы нашего мероприятия. Идя по берегу, я его заприметил недалеко от перевоза. Филька сидел на подсушенной солнцем траве, которая источала лёгкий запах сенокоса, и наблюдал за волгарем-паромщиком, ловко швартовавшим своё детище. Мой товарищ не заставил долго ждать: — Доброе утро, дружище. — Поднявшись с земли, Филя протянул мне свою обветренную и пульсирующую руку. Уставшие, немного обвисшие серо-голубые глаза с синеватыми кругами встретились со мной на мгновение. У него есть такая привычка, уводить взгляд в разные стороны. Филька так начал делать, потому что считает свой взгляд тяжёлым. Он боится надолго задерживаться глазами на своих собеседниках, чтобы их лишний раз не смущать. — Здравствуй. — я спокойно и приветливо пожал ледяную филькину ладонь.       Выглядел он, как всегда, заморенным. Ещё в гимназии классные его обзывали хануриком и доходягой. Главное, он был замечательным человеком. Филя был одним из немногих, кто со всей серьёзностью и ответственностью понимал, что на долю молодого и подрастающего поколения России выпала грандиозная миссия. Он не боялся сурового экзамена жизни, всех испытаний, потрясений и лишений. Для него всё началось с того, что кто-то из старших классов передал ему на месяц книгу Прудона «Французская демократия». С того момента он довольно часто повторял слова известного парадоксального анархиста, который защищал свободу торговли и конкуренции, при этом восставал против ассоциаций: «Закон спроса и предложения не непогрешим, так как в нём всегда сталкивается двойное плутовство». Пытался он получить доступ и к другим работам учёных и умных людей, но удавалось это нечасто. Только после создания у нас в Саратове кружка южнорусских социалистов-федералистов, он почти каждый месяц имел доступ к новой книге. Своё революционное подвижничество Филя начал, как и все мы, с выработки идеала, который бы уверенно стоял на твёрдой почве. Филькин идеал ёмко укладывался в двух словах «общечеловеческая правда». Считая себя одним из представителей этико-субъективной школы Михайловского, он пытался строить свою картину разумного человеческого общежития. Он понимал, что добиться торжества общечеловеческой правды можно только путём уничтожения феодально-буржуазного индивидуализма и сословно-классового деления по всему миру. Признавая все антисоциальные условия настоящего, он часто грезил приблизиться к осуществлению революционного идеала через крестьянство, в котором видел социалиста по крови. Социальные формулы остаются смутными, покуда жизнь их не осуществит. Культура, ментальность, география, всё говорило за то, что русскому народу свойственен коллективизм. Если в европейской мещанской среде было слабо развито общечеловеческое начало, то русская община располагала к гармонии в человеческих отношениях. Только благодаря такому сокровищу, непознанному и непонятому нашим государством, можно добиться господства мира, любви и братства при совершенной солидарности интереса всех людей. И тут во всей красе раскрывалась жертвенность и любовь к ближнему социалистической этико-субъективной установки Фили, так как он чувствовал нравственный долг перед своим и грядущими поколениями. Если находится хоть какая-то маломальская возможность изменяться самим и менять окружающую действительность к лучшему, если это незначительно приближает нас к общечеловеческой солидарности и общечеловеческой правде, он должен претерпевать лишения, отдавать жизнь за счастье будущего человеческого общежития, двигаться вперёд с осознанным мировоззрением. Без гордыни и высокомерия, а со смирением человека социального прогресса. — Тебе удалось достать письма? — После того, как Филя переставал говорить, он тяжело вздыхал и из его рта вылетало еле уловимое «эх». — Да, получил. Квартирная у Глеба добрая, всегда мне открывает. — Вчера, ещё ранним вечером, после занятий мне удалось выкроить время из моих уличных приключений. Я заявился на дом к квартирной товарища прямо в форменной одежде. Завидев с порога мою гимназическую кокарду, хозяйка расплылась в улыбке и, нахваливая цены для своих постояльцев, любезно меня впустила. В комнате Глеба никого не было, небось участвовал в бою «стенка на стенку» с городскими за честь гимназии. Порывшись немного под кроватью я наконец заполучил заветные «письма» Миртова и со спокойной душой ушёл, предварительно оставив записку, что долг прощён. — Я достал из-за плеча котомку и протянул ему книгу. Филька немного повертел её в руках, бережно потёр обложку и открыл последнюю страницу. Старая у него привычка изучать книги с конца. — Помнишь чего-нибудь? — он показывал мне пальцем на оглавление из пятнадцати писем Миртова. — Что-то помню, но очень расплывчато. Я её пролистывал два месяца назад. — А что ты вообще помнишь, законы Российской империи? — он был немного раздосадован, но быстро ободрился. — Надо будет, в дороге повторишь, путь у нас неблизкий. Мы планируем за эти три дня добраться до Камышина и обратно в Саратов. У тебя же экзамены с тридцатого начинаются? Так что можешь не переживать, вернёмся вовремя. По пути остановимся хотя бы в нескольких деревеньках уезда. Там и будешь показывать весь свой научный потенциал. Выбери что-нибудь из писем по нужнее, может даже почитаешь какой-то отрывочек нашим сельским обывателям. Остальное по памяти, только что успел за это время усвоить. С пропагандой, Андрейка, медлить нельзя. Где не погибло слово, там и дело ещё не погибло. А наше дело правое, выражаясь юридическим языком. Русский народ, живя общинной жизнью, понимает свои права и обязанности лишь по отношению к общине. Он не признаёт обязанностей вне её, а видит только насилие. Претерпевая самодержавный гнёт, он подчиняется лишь силе. Мы должны идти в народ не возвещать нового откровения, а устранять старую ложь в нерушимость самодержавного порядка. Нам достаточно продемонстрировать крестьянину, что низвержение абсолютизма отстранит ложь официозных охранителей, расчистит место для создания социалистического общества. Убедить в нашей правоте мудрого русского мужика в предреволюционное мгновение вполне выполнимая задача, потому что он уже сейчас чувствует всю шаткость и гнилость умирающей монархи. Слабеющие удары варварского кнута возвещают светлым лучом надежды в душе израненного народа о водворении нового царства братской любви, общенародной истины и справедливости…       Тут он оборвался, сглотнул горький ком в горле и повернулся ко мне спиной, немного задрав голову. Я понимал, что с ним происходит. Филя был из крепостной семьи. Его отец, Степан Родичев, избавил единственного сына от тяжёлой мужицкой доли. Вместо того, чтобы платить выкупные за себя и семью, он отдал Филю в уездное четырёхклассное училище, а после до самой смерти оплачивал образование сына в Саратовской гимназии. Три года назад, в период крестьянских волнений в Саратовской губернии есаул со всего маху раскроил шашкой степанову буйну голову.       Дав ему время отдышаться, я решил перевести тему: — Никольская к нам присоединиться или она передумала? — Шутишь что ли?! — всплеснул руками Филя — Как она может передумать, без неё бы мы направились в Камышин пешком и изголодавшиеся.       Мария Никольская была дочерью Александра Никольского, канцеляриста у саратовского казначея. Неизвестно какими судьбами её отца занесло в наш глухой городок на задворках центральной России в далёком 1856 году. Версия Никольского гласила, что он вынужден был покинуть столичную жизнь и осесть в нашем тихом уголке из-за внезапного обнищания его отца-кутёжника. Жильё же в Саратове было его семье по средствам. Душа общества Александр Никольский, из-за медлительности и скучности жизни провинциальной глуши, любил привлекать своих сослуживцев к бурной общественной деятельности. То он организует клуб или подобьёт всех на пикник, то принимает и угощает знакомых в воскресенье. Мой заурядный отец, уроженец Саратова, будучи помощником делопроизводителя, приглянулся весёло-приветливому и добродушному канцеляристу из столицы, и у них завязалась крепкая дружба. Они любили ставить на дому любительские спектакли по мотивам пьес Островского, особливо «Свои люди — сочтёмся», иногда привлекая и нас для определённых лицедейств. Каждое лето они обязательно рыбачили, ловили самодельными удочками или бреднем. В это же время Никольский учился у моего отца готовить наваристую уху.       Я познакомился с Никольской очень просто. Так в день Благовещения отец Марьяши пригласил отца на литургию, а после у себя на дому предлагал сыграть партейку в перфоманс или винт. Отец взял с собой меня, а я пригласил Филю. Мы тогда ещё были на пороге среднего класса гимназии, поэтому нас не шибко занимало внутреннее положение дел императорской России. Нас с Филей и другими товарищами до определённой поры увлекали только уличные бои по пути из гимназии. Всегда приятно было оказаться в самой гуще бойцов нашей гимназической фаланги, хотя бы на час забыться от занятий и почувствовать себя Гектором, Аяксом или Ахиллом. Родилась Марья уже в Саратове и была моей сверстницей. Филя и я виделись с ней нечасто, так как Мария в будние дни не выходила из девчачьей школы при Крестовоздвиженском монастыре. Этим летом, когда Марья выпуститься из школы, она рассчитывала поступать в Митрофановское женское приходское училище. Понятное дело, как и всему нашему поколению, девушке с высшими запросами духа было недостаточно изучения одного Закона Божьего, Часослова и Псалтири. Благодаря Марьяше, круг наших интересов значительно расширился. По её рассказам, она всегда любила книги и в отличие от нас, непосед, являлась увлечённым читателем. Исторические романы, научные книги, политические и познавательные журналы, жития святых, она постигла всё, что было на полках отцовской библиотеки. Марьяша любила читать передовую литературу. В её распоряжении были: благосветловское «Дело», писаревское и добролюбовское «Русское слово», курочкинская «Искра». Но самым главным достоянием её библиотеки были несколько номеров «Колокола» и «Полярной звезды» Герцена и Огарёва. Отец, памятуя о своём юношеском увлечении либерализмом, даже после поступления на царскую службу, разрешал своей дочери просвещаться через журналы шестидесятников. Со временем, взрослея, мы переходили от безобидных декламаций стихов и невинных бесед об иностранной литературе и живописи к революционным разговорам о текущих политических событиях в мире. Ни кружком, а уж тем более партией наше вольнодумское сходбище мы не называли. Шли годы, шли бурные диспуты о периоде утопического социализма, интернациональном братстве анархистов, первом Интернационале, фаланстерах Фурье, коммунах Оуэна, икарийцах Кабе, кооперативах Шульце-Делича. Мы радовались новым революционным завоеваниям, возрастающей силе партии прогресса и горевали о смерти Герцена, изгнании Бакунина из Интернационала, падении Парижской коммуны. Михайловского Мария не изучала, но благодаря нашим общим беседам стала больше отдавать предпочтение свободному выбору человека, сознательным волевым актам в противовес материалистическому закону причинности материального мира. В зависимости от более высокого умственного и нравственного развития, действия лица оказывают большое влияние на окружающую действительность, и он несёт большую ответственность за выбор отправлений. Конечной целью общества Марья видела в объединении жизненных целей всех его членов путём приведения в гармонию средств с потребностями, индивида с ассоциацией, потому что одинаковые в общих чертах условия порождают и одинаковые последствия.       Для того, чтобы приблизить победу угнетённого народа и торжество революции, мы решили заняться опрощением и пропагандой в крестьянской среде нового образа жизни без засилья государственного деспотизма. Мы не из числа той прослойки людей, которые недовольны существующими порядками бессмысленной императорской власти, но при этом желающие после крушения самодержавия, насколько это возможно, сохранить свою привычную праздноболтающую жизнь, согласуя её с новыми условиями. Филя, как самый старший, взял на себя организацию пропагандистской деятельности по Саратовской губернии. Порешили начать с малого, поработать с крестьянами Камышинского уезда, определили маршрут следования, по мере своих сил образовывались.       Сегодня Марья должна была упросить отца взять в аренду на три дня колёсный транспорт, ветхую телегу единственного саратовского извозчика, который любил подвезти полицмейстера нашего города. Сверху положенного она обеспечивала нас варёным картофелем, Филя брал килограмм ржаного хлеба, а я свежие и сочные антоновские яблоки. Ближе к лету жара стояла страшная, поэтому мясного решили не брать. — Гляди, как моряна накатывает. Ладно, пойдём, что ли, к Марьяшке, пора. В дороге ещё наговоримся. — Задумчиво процедил Филя.       И действительно моряна к полудню начинала разыгрываться вовсю. Филина рубаха вздувалась и трепыхалась как парус волгарьского ботика. Он быстро поднял свой мешок с зипунами на случай мёрзких ночей и быстро зашагал от берега. Я последовал за ним.