Иглой

      Он наблюдал за действиями матери с унылым подобием интереса.       — Для чего это? — в который раз спрашивал он скорее по привычке, чем из любопытства, прекрасно зная, что никогда не получит вменяемого или хоть в какой-то степени честного ответа.       — Для анализов, — отстранённым голосом откликнулась женщина. — Чтобы ты был здоровым. Суммус сапиенс о тебе заботится.       Игла выскользнула из неестественно тёмной вены отточенным движением: сегодня у него всего-навсего взяли кровь. И если до конца недели родителям так и не приспичит вколоть ему новую дозу отравы, чтобы та расцвела в его теле самыми разнообразными побочными эффектами, он обязательно будет паинькой, он даже позволит Марго Крикен коснуться своих волос, чего просто терпеть не мог.       Согнув руку сына в локте, словно порядок сдачи анализов не отложился в его мозгу за пять лет проживания в Арксе, мать всё же соизволила взглянуть ему в лицо и даже улыбнулась. Попыталась, во всяком случае. В её улыбке не было ничего живого, ничего человеческого. Она словно и улыбаться не умела — лишь вгрызаться жуткими синими глазами да хищно приобнажать зубы. И это была его награда за безукоризненное поведение. Сплошное разочарование.       Откровенно говоря, ему грех жаловаться. Уж лучше иметь дело с ней, чем с отцом.       Мальчик позволил себе скривиться, как только сапиенса повернулась к нему спиной. Завтра ему явно не повезёт, он чуял это нутром. Старикан наверняка подготовил очередной вариант своей гадкой сыворотки, иначе с чего бы это затишье перед бурей? Возможно, на сей раз обойдётся без игл, и его заставят выпить пару глотков. Возможно, сильные пальцы суммуса стиснут его запястье, а его фаворитка выдавит несколько капель в свежий аккуратный надрез: ни один так и не исчез полностью, зато струпья появлялись моментально. Когда на его правой руке не осталось живого места, они без заминки переключились на левую.       Однако за болью и нередко унижениями неизменно следовали испытания — вот уж что он не променяет даже на самую тёплую, самую искреннюю родительскую улыбку. Уникальные испытания для уникального мальчика — единственное утешение и наихудшее бремя.

***

      — Мне нужен ребёнок, — без прелюдий известил их Железный Пест, едва врачи переступили порог его комнаты.       Офелия и Оттон обменялись недоуменными взглядами. Они поднимались в апартаменты суммуса, готовые услышать приказ о своём отстранении из его уст, но старик как всегда умудрился остаться единственным в комнате человеком, который знал, что происходит.       Между тем молчание неловко затягивалось: Риккардо явно считал свою первую реплику вполне исчерпывающей.       — Очень хорошо, — медленно проговорил фон Цантар, совершенно ничего не понимая. — Какой конкретно ребёнок вам нужен, суммус? Вы хотите, чтобы мы привели в Аркс ребёнка?       — Я хочу, чтобы вы завели ребёнка.       Вот так, без обиняков.       — Да, и привели его в Аркс, всё верно, Оттон.       Офелия перестала дышать. Он услышал, как взвыла кровь в её висках, хлынула в кончики пальцев, и приготовился броситься ей наперерез, навстречу огню и молнии. Но мгновением позже всё так и осталось на своих местах. Не грянуло взрыва, в боку Оттона не дымилась рана. По невозмутимому лицу Железного Песта и вовсе было не сказать, будто он уловил, как опасно натянулась хлипкая нить, на которой повисли их жизни. А он уловил.       Эти две с малым секунды мелькнули в полном бездействии и тишине. Лишь в синих глазах неподвижной Офелии теперь зияла страшная бездна.       — Обсудим же детали, — деловито продолжил старик, жестом приглашая врачей присесть, но те остались на ногах, не в силах сбросить оцепенение. Риккардо же пожал плечами и преспокойно устроился на подушках. Он двигался с присущей ему плавностью, не подобающей ни его преклонному возрасту, ни опасной обстановке. — Что ж, как пожелаете. Дорогая Марго несомненно поставила вас в известность о пополнении в наших рядах.       — Мы всем сердцем надеемся, что из Стаса Бендатова выйдет достойный сапиенс, — машинально произнёс Оттон, на что старик сердечно рассмеялся.       — Сапиенс! Ха! Мой друг, куда же мне девать ещё одного сапиенса? Вас и без того уже восемь! Уж не знаю, сами вы надумали эту глупость или Марго сыграла с вами шутку... — Риккардо прочистил горло и всплеснул руками. — Ну, вижу, меня снова все неправильно поняли. Стас Бендатов возьмёт на себя обязанности врача в ваше отсутствие, но сапиенсом я его не сделаю, во всяком случае пока. Думаю, года будет вполне достаточно, не так ли? Вы, конечно же, понимаете, что зачинать дитя в стенах Аркса, где никто никогда не закрывает двери... — он многозначительно покачал головой. — Одним словом, это исключено. Я даю вам год.       — Я не стану этого делать.       Фон Цантар закрыл глаза, услышав голос мудрой — до того он сочился гневом. Воздух потяжелел от опасности, вот-вот должна была грянуть буря, и каждый из присутствующих хорошо это знал.       — Почему так, Офелия? — искренне удивился Риккардо, словно ничего не почувствовал.       — Потому что это дикость? — прошипела она с жёсткой улыбкой. — Потому что трое ваших предшественников принадлежат моему роду и они проклянут вас из своих могил за саму мысль? Я — Эртль. Наследница великого имени, а не племенная кобыла. Никто не имеет права распоряжаться мною столь низким образом.       Риккардо пристально посмотрел на неё, а затем слабо улыбнулся перстню суммуса сапиенса у себя на руке.       — У меня нет великого имени. Моё досталось мне в дар от тех, при ком я впервые надел чёрную тонку. Это было так давно. Мне предстоял долгий путь, полный открытий и горя. Однако... — старик нахмурился с напускной озадаченностью, — видишь ли, в чём дело: я ни разу за все свои годы не слышал об этой таинственной привилегии, возносящей великое имя над Вводным кодексом правил. Над четвёртым из первых четырёх. Оттон?       Фон Цантар взглянул на свою напарницу с неподдельным сожалением, но подчинился:       — ВК-АМ.4: «Не препятствовать решениям суммуса сапиенса».       — Последствия?       — Пожизненное исключение.       — Пожизненное исключение, — эхом отозвался итальянец, и улыбка сошла с его лица. — Оно того стоит, Офелия? Великое имя?       Эртль лишь стиснула зубы.

***

      Он был действительно счастлив, когда добрейший Риккардо Железный Пест распорядился принять его в ряды антеев. Само собой, радостная новость пришла под налётом угрозы: ему запретили распространяться о том, что происходит в операционной или за белой дверью, ведущей в архивы Аркса Ментиса.       — Что будет, если я проболтаюсь? — спросил он тогда родителей с помесью напускного простодушия и вполне осознанного вызова. Ответ был ожидаем.       — Ты умрёшь. Мы умрём. Это в лучшем случае, — подчеркнула Офелия Эртль в своей равнодушной манере и пояснила. — В худшем мы будем изгнаны и потеряем все свои способности. Будь так добр, не разрушай нашу жизнь, Ятто.       Что-то в его семье определённо было не так с приоритетами.       Он присоединился к немногочисленной группе антеев ходячим кладезем знаний, развитых навыков и непомерного эго — мальчиком с перебинтованными руками. Ятто вышел к жаровне, невольно спрятав их за спину и впившись ногтями в рано огрубевшие ладони: последствие кропотливого и по большей части слепого труда. Родители нещадно готовили его к этому дню, заставляя учиться самостоятельно, не направляли, не предостерегали от ошибок — лишь наблюдали за ним, словно за подопытным кроликом в клетке. Как и всегда.       Тогда, в полумраке Комнаты видений, Ятто втиснулся в один ряд со своими новоиспечёнными товарищами.       Баттерфляй О’Коннор, двенадцать лет, Маллингар, Ирландия, очевидно мнила себя важной особой, укутанная в накидку с символом храма Уснеха — ещё одна наследница великого имени.       Ятто обнаружил с дурным чувством, что возненавидел её.       Чарли Бун, двенадцать лет, штат Теннесси, то и дело косился ему за спину, стараясь получше рассмотреть бинты у него на руках, и явно не давал себе отчёт, как это выглядело со стороны.       Ятто возненавидел и его тоже.       Пило, тринадцать лет, итальянец без внятного происхождения — Ятто провёл в архивах не один десяток часов, изучая хитросплетённые древа первых гостей Аркса — затянул торжественную речь о своих успехах в метафизической кухне.       Его Ятто невзлюбил просто за компанию.       Ему предстояло вдавить этих детей в землю и камень, но они уже были лучше всего, что он испытал в своей жизни. Гораздо лучше жалкого существования в стенах операционной. Лучше помешанных родителей, действующих по указке такого же помешанного суммуса сапиенса.

***

      — Вы осмотрели субканда неделю назад. Вы знаете, что это значит.       Рождение Ятто фон Цантара было вопросом сорока пяти недель, и тогда Оттон вновь взглянул на Офелию, не рискнув применить телепатию под пристальным взором Железного Песта. Но та не повернула головы.       — Полагаю, это значит, что над нами нависла угроза, — молвил Оттон таким непринуждённым тоном, словно мысль посетила его только что.       Однако старик покачал головой.       — Не столько угроза, сколько призыв действовать. Аркс недоволен людьми уже очень долго, Оттон, он недоволен суммусом сапиенсом. Что-то происходит, отчего он окончательно лишился покоя — инцидент с субкандом тому доказательство. Боюсь, надвигаются поистине страшные времена. Я умру задолго до первой трагедии, но принять меры обязан уже сейчас.       Врачи невольно затаили дыхание. То, что казалось им веским поводом нажить себе обвинение в измене, теперь твёрдо звучало из уст человека, прежде внушавшего им наибольшие опасения.       Риккардо тихо вздохнул, точно принял решение.       — Откровенно говоря, я собирался оставить эти сведения при себе, — продолжил он с явной неохотой. — Однако я вижу, что один из моих мудрецов уже готов растерзать меня на месте. Боюсь, сейчас не самое подходящее время для моей смерти. Однажды судьба приведёт сюда ребёнка. Того, кто вернёт Арксу его спокойствие. И он сделает это с помощью напитка, способного многократно преумножить силу мысли и духа.       Как ни странно, суммус явно не видел в этой новости ничего обнадёживающего.       — Есть лишь одна небольшая проблема, — сказал он с натянутой улыбкой. — Так уж вышло, что человек, создавший напиток, повинен в страшных преступлениях. По крайней мере на страницах нашей истории. Он мог быть оклеветанным гением, мог. А ещё он мог быть последним негодяем. Да что уж там, он мог изготовить смертельный яд и выдать его за чудесный эликсир, он сам или кто-то другой — я не знаю. Понятия не имею. Никто не знает. Признаю, лично мне угодно верить в невиновность этого человека, однако я не стану подвергать риску дитя пророчества.       — Вам нужен подопытный, — глухим голосом подытожила Офелия, чем ничуть не смутила суммуса.       — Чрезвычайно. Я намерен проверить действие напитка на живом человеке, от и до, подобрать единственно верный вариант его формулы. Оригинальный документ вот-вот обратится в прах, половина инструкций уже нечитаема. Кроме того, я должен убедиться, что напиток совершенно безвреден, и в первую очередь — для ребёнка с определённым ментальным и физическим складом. Для того я и выбрал вас. Мне необходимо легендарное могущество семьи Эртль, Офелия. Сила и выносливость вашей крови не знают себе равных. Твой род застал рождение нашего Аркса и с тех пор стоял у него на страже, одно поколение рыцарей за другим. Не оставляй его без защиты сейчас. Прошу тебя.       Если слова Риккардо и задели в сердце Офелии грань, так и манившую лечь костьми на благо всех остальных, залог чести любого хорошего Эртля, она не пошла у неё на поводу. Вместо этого, в мозгу австрийской мудрой завертелся план дальнейших действий. Речь суммуса несомненно подействовала на фон Цантара, свершив точное попадание в его извечную склонность выгораживать любые выходки старика — необходимо было как можно скорее привести несчастного в чувство. В конце концов, им предстоял год за пределами Аркса, вне досягаемости его цепких когтей.       Ей предстояло столкнуться с предательством хуже самой смерти.       — Оттон, я хорошо помню, как отец убеждал тебя подавить свой дар. Он будет ключевым звеном всего процесса.

***

      Ятто минуло тринадцать лет, но звук отцовских шагов до сих пор шевелил в нём волну леденящего страха. И это было смешно.       Мысль Оттона едва ли могла сдвинуть с места стул. Его сыну хватило бы одного краткого импульса, чтобы стянуть в операционную десяток бесхозных стульев и отлупить ими этого человека, флегматично набиравшего в шприц очередные десять миллилитров яда.       Ятто давно перестал бояться матери. Он никогда не боялся Марго Крикен.       Но стоило худощавой фигуре Оттона возникнуть в его поле зрения, как взгляд подростка невольно упирался в пол. Будто это могло защитить его от отца и его гнусного «дара».       — Я знаю, что это был ты, Ятто, — негромко произнёс Оттон. — Я, мадам Крикен и суммус сапиенс. Мы знаем.       — Не представляю, о чём идёт речь.       — Повреждение Гулкого удара — твоих рук дело. Не Чарли Буна.       — Так пусть старик исключит меня, — ухмыльнулся Ятто, глядя на ботинки собеседника. — Ты сам знаешь правила: мне положено пропустить три цикла. Пусть защитит бедного бездаря Буна, которого я подставил.       Ботинки Оттона остановились в шаге от него, и Ятто нашёл в себе силы не шелохнуться. Лишь вонзился ногтями в кожу вальяжно скрещённых рук.       — Посмотри на меня.       — Ни за что.       Ятто ненавидел себя за мелкую дрожь, внезапно пробравшую его до костей. Он знал, что увидит, если поднимет голову.       — Неправильный ответ.

***

      То немногое, что ему было известно о даре отца, Ятто, как ни странно, почерпнул от матери.       «Дар». До чего мягкое, деликатное слово. Никто не звал эту мерзость даром, кроме проклятого старика, даже сам Оттон. Дар, пришедший в род медиумов Аркса нечестивой примесью, отравивший не одну сотню безымянных бастардов без права посещать Крепость Разума, пока предшественник Риккардо не отменил это правило.       Проигнорировав отчаянные призывы к лечению, Оттон, ещё будучи мальчиком, позволил отклонению раствориться в своей крови совершенно сознательно. В конце концов, Оттон был исследователем, зверем одной породы с Железным Пестом. Ему было любопытно узнать, что произойдёт.       Дар обошёлся отцу невосполнимыми провалами едва ли не в каждой магопсихической дисциплине и чуть не лишил его зрения. Большая часть того, что слабаки вроде Буна называли «волшебством», сгорела в его жилах дотла. На этом пепелище Оттон взрастил бритвенно острый контроль. Орудие власти, возведённое в стихию.       Нет, мысль Оттона не могла сдвинуть стул, если только у стула не появится собственный разум. Она могла прикоснуться к мысли другого человека твёрдой, чужеродной силой и придать ей любую форму. Она могла отсрочить гибель того, что вот-вот развалится на части, и разрушить до основания то, что было в полном порядке. С одним единственным условием: у мишени должна была быть своя воля. Как хищник, ведомый запахом крови, дар прельщался лишь тем, что он мог сломать.       — Он чудовище, — слова вырвались из него раньше, чем Ятто успел опомниться. Мать ударит его по лицу в любую секунду и навряд ли когда-нибудь скажет ещё хоть слово о даре отца.       Глупейший просчёт с его стороны.       — Да, — вдруг сказала Офелия. — Он чудовище.

***

      — О чём ты только думал?!       Каким-то неведомым образом звук её голоса заставил Ятто подскочить на месте. Он обернулся и увидел знакомую груду друидского тряпья на тщедушной фигурке. Баттерфляй О'Коннор, маленькая проныра с огромным самомнением, умудрилась застать его врасплох, и Ятто, привыкшего чуять врага за милю, этот факт не то чтобы смущал, не то чтобы трепал ему нервы. Он будоражил в нём такую свирепую ненависть, что хватило бы на десяток злых духов.       — Плеснуть на Гулкий удар раствор Волчьей соли! — прошипела Баттерфляй, уперев руки в бока. — Совсем уже спятил!       — Я? — насмешливо вскинул брови мальчик, принимаясь невозмутимо разглаживать рукава своей рубашки. От ворчания ирландки у него зачесались рубцы. — Причём тут я, мелкая? Иди и читай нотации Буну, пока его не швырнули в печать. Советую поторопиться. Кто знает, вдруг он вообще сюда не вернётся, слюнтяй этот бездар...       — Заткнись уже! Я знаю, что это был ты, Ятто. Знаю, чёрт возьми.       Гнев в словах Баттерфляй разительно отличался от апатии, которой сквозил голос отца. Ятто наклонил голову набок, точно смакуя на вкус чужую эмоцию. Кто бы сомневался. Оттону было плевать на жалкого Чарли Буна и его умирающую магипсию. Баттерфляй — нет.       — Бун, в отличие от тебя, комнатной собачонки, не имеет ни малейшего представления, как сотворить Волчью соль! Он знать не знает, что это такое, зато я знаю. Это метафизическая кухня высшего уровня, её даже нет в программе! Не ты ли нам хвастался в прошлом цикле, что Крикен обучает тебя отдельно? А ну, иди к суммусу и признавайся, что...       Слова застряли у неё в горле, когда антею осенила дикая догадка.       Секунду Ятто молча глядел на неё. А потом согнулся пополам в приступе почти истеричного хохота.       Девочку передёрнуло от отвращения.       — Больной выродок... Вы знаете. Ты, эта стерва Крикен и суммус сапиенс — вы знаете, что Чарли невиновен! Меня от вас тошнит!       В следующий миг на узких плечах Баттерфляй сомкнулись сильные пальцы, и Ятто прошипел ей в лицо, всё ещё вздрагивая от смеха:       — Кажется, кто-то только что изъявил желание составить компанию второгоднику. Только вот Бун приползёт в Аркс через пару месяцев и будет в пол глядеть как шёлковый, а ты вылетишь отсюда наглухо. Твоя семейка тебя небось в цирк уродов сдаст. Мой тебе совет, О'Коннор, держаться нужно тех, кто строит будущее Аркса, а не наоборот. У подобных Буну нет будущего, нет своего места, они гнилая трещина в основании дома всей нашей породы, моего дома. И если ты намерена и дальше быть с ним заодно, — Ятто наклонился к лицу антеи до того близко, что оба на мгновение перестали дышать. — Пеняй. На. Себя.       Остервенелым рывком Баттерфляй толкнула мальчика в грудь, высвобождаясь из его хватки, и брезгливо отряхнула свою одежду.       — Чудовища ничего не строят. Вы только всё портите.       Смерив его напоследок колючим взглядом, она покинула Комнату единения с высоко поднятой головой. Ятто пытливо глядел ей вслед, силясь понять, был ли размеренный шаг Баттерфляй напускной бравадой. Дрожа от мысли, что впервые в жизни завидует силе отца.       Пару часов спустя юный американец отправился домой. Каким-то образом, непостижимым, нелепым, неправильным образом у Буна было своё место в сердце Баттерфляй. У Ятто, казалось, не было места вовсе.

***

      Изящная рука с тонкими пальцами потянулась к его чёрным волосам, но Ятто отпрянул, охваченный смутной неловкостью. Любой, даже самый несносный ребёнок (он уже не ребёнок) в Арксе мог лишь мечтать о подобном внимании со стороны Марго Крикен.       — Мы закончили на сегодня? — спросил он, глядя на неё сверху вниз с прохладным выражением, давно стянувшим его лицо неснимаемой маской. Сходство отцовских черт с его собственными неприятно поражало его каждый раз, когда он заглядывал в зеркало.       Три года он носил звание псиофа. Три года в беспрестанном движении сделали Ятто настоящим служителем магипсии. Он жил, чтобы строить будущее своей вымирающей породы — неустанно и беспощадно. Он слышал сердцебиение стен по ночам.       Расценив задумчивое молчание француженки, как согласие, Ятто направился было к двери, как вдруг Марго ухватила его за руку, и земля едва не ушла у него из-под ног. Вздрогнув всем телом, псиоф судорожно стиснул зубы, иначе он не сдержал бы вопль. На мгновение голос француженки потонул в оглушительном звоне, но самое интересное он всё же услышал:       — ...должен понять, Ятто, что мы с Риккардо на твоей стороне.       Ятто поморгал воспалёнными глазами. Медленно повернул голову и уставился в печальное лицо собеседницы. До чего убедительно это прозвучало. Он почти хотел ей поверить.       — Скажу прямо, — Марго решилась приподнять рукав его рубашки, а ему не хватило прыти остановить её, — я давно подозреваю, что родители истязают тебя без причи... Твою мать!       Как ни странно, уродливые следы не имели никакого отношения к анализам крови или дегустациям «Безымянной Хреновины» — тому немногому, чем потчевали его мать с отцом, за исключением претензий и электроожогов. От прикосновения чужих пальцев к больному предплечью Ятто решительно рванулся прочь, но мудрая смогла удержать его на месте.       — Это... это просто зверство... Проклятье, Ятто, какого чёрта ты молчал?!       — Отпусти руку.       — Я тебе «отпущу», балбес! Стой на месте и дай мне помочь, не то отправлю к Бендатову!       Ятто ненавидел родителей, сколько себя помнил, потому что боль, которую он терпел по их милости, была совершенно бессмысленна. Он не мог ненавидеть Марго Крикен или Железного Песта, потому что страдания от их рук делали его сильнее. Не мог, не сейчас. Иного смысла в его жизни не было.       Пальцы Марго тем временем не разжимались, холодя обожённую кожу чередой слабых целительных импульсов. Ему не хотелось смотреть на неё слишком долго: Крикен имела дурную привычку хорошеть под пристальным взором.       — В том, что происходит, нет твоей вины, — зачем-то принялась убеждать его женщина. — Офелия и Оттон настоящие изверги, и в следующий раз не вздумай их покрывать! Так ведь и знала, что этим всё кончится... Если они позволяют себе подобное с тобой... Страшно представить, что они вытворяли бы, окажись на твоём месте любой другой ребёнок.       — Так почему же, — процедил Ятто сквозь зубы, — на моём месте не любой другой ребёнок? Не любой из них? — кивнул он в сторону двери, начиная дрожать. — Разве я не важнее остальных? Я ничего... уже не понимаю. Старик битый год талдычит о моём великом предназначении, я только и слышу от него, что мне суждено защитить Аркс чёрт знает от чего! Если рассчитываете на мою защиту, почему обращаетесь со мной, как с подопытной крысой?!       ...       Подумать только.       Шестнадцать лет, он прожил вот так шестнадцать грёбаных лет.       Ни одного доброго жеста, ни единого объятия.       Один сплошной хирургический стол.       От белокурых волос Марго Крикен, ворчливой, строгой, высокомерной, так сильно пахло лавандой, что у него чуть не подкосились ноги. Не может быть, чтобы его и впрямь обнимали впервые. Не может такого быть.       — Ты прав, — дрогнул голос француженки где-то в его груди. — Лучше пусть растерзают любого из них.

***

      Он даже не заметил, как Марго Крикен стала частым гостем в его комнате. Её визиты начинались обработкой его болячек и завершались не вполне постижимой близостью, которую ему было не с чем сравнить. «Это долг родителя, — просветила его Марго, — не позволить ребёнку забыть человеческое тепло. Как жаль, что Офелия не способна любить ничего, кроме своих пустых титулов».       Претензий к Оттону и его способностям к любви он от неё так и не услышал.       Присутствие Марго в его обычно неприкосновенном личном пространстве изводило Ятто противоречивыми чувствами. Они сменяли друг друга беспорядочным вихрем тревоги и облегчения, то и дело накрывая молодого псиофа с головой, когда француженка брала его руки в свои и напоминала с непоколебимым убеждением: пускай благородный Риккардо связан по рукам и ногам общей с врачами клятвой —       Следующий суммус сапиенс воздаст его мучителям по заслугам.       И в порыве собственной жажды мести Ятто совершенно забывал о бдительности. Хватка вокруг его горла становилась даже приятной.       До ближайшего Контра Унико оставалось чуть больше недели, когда привычное в преддверии экзамена затишье обрубила такая страшная ругань, что на этаже массово прекратились занятия.       Ятто уловил английскую речь, половину из которой совершенно не понял, и мгновенно догадался, кто устроил весь этот шум. Выглянув в коридор, он с большим любопытством принялся наблюдать за противостоянием долговязого старика и черноглазой девушки.       — НИЗОСТЬ! — рявкнул обладатель сильного ирландского акцента. — Это низость, Баттерфляй О'Коннор! Что ты вытворяешь? КАК ПОСМЕЛА ПОВЕРНУТЬСЯ СПИНОЙ К СОБСТВЕННОЙ СЕМЬЕ?!       Кажется, отшельничество на просторах Уснеха уберегло друида Фионна Айртеча от скандала трёхлетней давности. Что ж, до сего дня.       — Я предельно ясно дала понять, что больше не считаю Орден своей семьёй! — парировала Баттерфляй. От писклявой выскочки, бросившей Ятто вызов в Комнате единения, сохранился разве что невзрачный гардероб, да и тот уже давно не висел на ней мешком. — Я отреклась от вашего образа жизни и поддержки три года назад, когда стала псиофой. У Ордена было ровно пять дней, чтобы забрать меня после церемонии — я просто лишила их этой радости. Я победила. Я сама по себе. Не моя вина, что вы как всегда ничего не знаете, дядя.       Услышав это, Фионн рассвирепел пуще прежнего.       — Это что тебе, шутки?! От друидской ноши нельзя просто взять и отказаться! И уж точно не игрой в прятки!       — И что же вы сделаете? Я не нарушила ни одного правила! Можете оставить себе свою драгоценную «ношу». Я лишь надеюсь, что и другим девочкам в этой семейке хватит духу последовать моему примеру и не провести остаток жизни за мешанием котла!       Ятто решил пропустить остальную часть ругани и отступил вглубь своей комнаты. Он хорошо помнил те безумные «прятки», о чём до сих пор с таким возбуждением судачили в Арксе. Молодёжь боязливо восхищалась своей однокурсницей, старшие же осудили её практически в полном составе. Практически в полном, потому что Риккардо, услышав о том, что одна из его подопечных около недели водила за нос группу друидов, пришёл в такой бурный восторг, словно услышал самую остроумную шутку на свете. Поступок Баттерфляй, насколько Ятто мог судить, был беспрецедентным и вполне понятным. Семейный долг диктовал детям друидов возвращаться домой, как только они вступали в ряды псиофов. И если мальчиков за пределами Аркса ожидала не менее яркая жизнь, судьба девочек была несколько... заурядной.       — Эта маленькая змея когда-нибудь ответит за свою дерзость, — голос француженки, настигший Ятто у самого затылка, заставил его поёжиться. Недавнее времяпрепровождение с Офелией наградило его гематомой на спине, а Марго Крикен — поводом увидеть её своими глазами.       — Нет, ну какая наглость! — продолжала ворчать женщина. — Фионн не заслуживает подобного неуважения. А Баттерфляй О'Коннор не заслуживает перчатки псиофы.       — Что бы ты сделала на её месте? — веско спросил Ятто, стараясь не дёргаться под её холодными пальцами.       — Выпрыгнула бы из окна.       — Ещё не вечер.       Они запоздало отпрянули друг от друга, что было бы менее бесполезным жестом, не будь Ятто обнажён до пояса.       В дверях стояла Баттерфляй. Тень недавней стычки всё ещё омрачала её лицо.       — Мадам Крикен, — бесцветным голосом произнесла ирландка. Её чёрные глаза нашли в полумраке хозяина комнаты и расширились от изумления. — И Ятто. Прошу прощения за вторжение. Я услышала, как меня обсуждают, и решила заглянуть. Что здесь происходит?       — Ничего, что касалось бы тебя, Баттерфляй, — обрела самообладание Крикен. — Будь добра, покинь чужую комнату и вернись к своим делам.       Баттерфляй равнодушно пожала плечами.       — Если Ятто пострадал, ныряя под вашу юбку, двери Бендатова всегда открыты.       От потрясения Ятто поперхнулся слюной, и пока он давился приступом кашля, Марго подскочила к псиофе с таким запалом, словно больше всего на свете хотела влепить ей пощёчину. Та даже не шелохнулась.       — Твоё присутствие в Арксе позорит каждого, кто его посещает, мерзкая ведьма, — прошипела Крикен в непроницаемое лицо девушки. — Если ты сейчас же не выйдешь за дверь, я сделаю так, чтобы Риккардо вышвырнул тебя отсюда к концу этого дня. Если, конечно, мне самой хватит терпения не отправить тебя прямиком в Скважину Гиатуса. Вместо того чтобы совать нос в дела тех, чьё нахождение в стенах Аркса действительно имеет смысл, привела бы в порядок свой убогий вид. Безродная О'Коннор.       Баттерфляй выдержала её тираду с безучастием человека, на которого часто кричат. Бросив на Ятто последний пристальный взгляд, вдруг напомнивший ему, что на его теле прекрасно видны прочие последствия визитов в операционную, ирландка избавила их от своего общества.

***

      Он не был влюблён в Баттерфляй.       Нет, он скорее окунётся в Кривозеро нагишом, чем допустит саму мысль. Не его вина, что О'Коннор оказалась единственной в его окружении женщиной, желать которую было правильно. Не его вина, что они оба... выросли.       Практически всё своё время Ятто по-прежнему посвящал тренировкам и медитациям, движимый неутолимой жаждой могущества и одним чётким принципом: к концу каждого дня быть крепче разумом и телом, чем он был в его начале. Однако с недавних пор железная хватка Ятто на собственной мысли начала давать сбой, потому что Баттерфляй распустила длинные волосы, Баттерфляй приоткрыла пухлые губы, Баттерфляй коснулась завязок на мягкой груди       — Соберись, Ятто! — прогремел в его ушах голос Риккардо. — Что с тобой сегодня? Что за бардак у тебя в голове?       Ятто осоловело тряхнул взмокшей головой, насилу приводя себя в чувство, и с замиранием сердца вспомнил, где он находится. В трёх метрах от него шелестела древняя аномалия, своим видом походившая на щель между беспрестанно вздрагивающими шторами. Скважина Гиатуса. Аудитория тонкой мысли. Не его собственная постель.       Вот же чёрт...       — Мне не показалось? — прыснул смешком суммус, и Ятто прикусил язык, чудом сдержав нецензурную брань. Да как ухитряется этот старик понимать абсолютно всё и одновременно ни шиша? — Оттон? Марго? Мне ведь не показалось?       — Риккардо, — вздохнул Оттон.       — Мы же все это видели?       — Да, Риккардо, мы все это видели. Прошу тебя, хватит уже того, что Ятто вздумал валять дурака.       Взгляд его серых глаз застыл на лице сына с выражением явной угрозы. Измученный и смущённый, Ятто злобно уставился на него в ответ.       Это нечестно, чёрт возьми, вот так обесценивать весь его труд. Он готовился к этому дню, обливаясь потом и кровью, едва ли не стёр собственный мозг в порошок — для чего? Чтобы какой-то бездарь с поганым отклонением предъявлял ему претензии?       Почему, да откуда вдруг вылезла эта Баттерфляй?!       Между тем воздух в аудитории потяжелел от ненависти ещё одного человека, и тогда-то псиоф обратил внимание на Марго, замеревшую поодаль от гнетущего охвата Гиатуса. Она была в ярости. В леденящей кровь ярости, сомкнувшей тиски на его горле, оцарапавшей ему спину жгучим морозом. Ещё бы ей паясничать вместе с Риккардо, когда, вместо того чтобы выудить из Скважины струны дымчатых красок и привязать их к старинному напольному зеркалу, Ятто продемонстрировал аномалии содержимое собственной головы. Аномалии и всем, у кого были глаза.       — А что если нам всем захотеть кулича...       — Риккардо.       — И никого из вас не волнует то, что мы только что видели? — голос француженки дрогнул от негодования. — Хотя бы тот факт, что эта девчонка сорвала нам испытание с Гиатусом, что вполне могло стоить нам жизни?       Будто уловив в тоне женщины нечто подозрительное, Оттон развернулся и пытливо вгляделся в её бледное лицо, однако та поспешила скрыть свои мысли за ментальным барьером. Суммус между тем добродушно махнул рукой, повергнув тем самым свою фаворитку в ещё больший шок.       — Ну, не преувеличивай, милая Марго. Не можем же мы винить Баттерфляй в том, что у парня шалят гормоны, — он весело подмигнул своему ученику, который поглядел на него с таким видом, словно Риккардо плюнул ему под ноги. — Предлагаю попробовать снова! На сей раз, Ятто, уж постарайся держать себя в руках.       По окаменевшей фигуре сапиенсы и сурово поджатым губам отца он понял, что разговор этот был не окончен и свой нагоняй он ещё получит.       Хорошо хоть, до стояка не дошло.

***

      — Прошу вас внимательно посмотреть на ингредиенты и довериться интуиции.       Началась последняя в цикле лекция по метафизической кухне. Вопреки обыкновению псиофы и антеи не переговаривались вслух, не допускали беспорядка на рабочих местах и вели себя тихо, то и дело поглядывая на хозяйку аудитории. Марго Крикен пребывала не в духе, и присутствующие смутно догадывались о причине.       Что и говорить, появление Баттерфляй в аудитории возвышенной пищи произвело настоящий фурор.       Гардероб ирландки и раньше не отличался изобилием цветов и фасонов, но сознательный отказ от покровительства друидов, избавивший молодую псиофу от одного трудного положения, тут же поместил её в другое. С тех пор проблемы Баттерфляй имели малое отношение к будням посетителя Аркса и самое прямое — к будням обычного человека. На закате пятого дня, последнего дня «пряток» (как единодушно окрестили самую страшную неделю её жизни), у неё уже не было ничего своего. Не было денег на элементарные вещи, не было крыши над головой в промежутках между циклами. Скрепя сердце Баттерфляй приняла тяготы своей свободы. Вынужденная перешивать свои старые платья, она нередко становилась объектом насмешек. На фоне роскошных нарядов модниц вроде Марго Крикен видавшие виды обноски псиофы смотрелись как-то особенно жалко.       Но теперь... Теперь уже ничто не притупляло её красоту.       Никто в тот день не ожидал застать Баттерфляй О'Коннор в длинном бордовом платье, тесно облегающем её туловище кружевным лифом. Никто даже представить себе не мог, что прежнюю Баттерфляй они больше не увидят, а уж происхождение платья, ставшего символом этого преображения, и вовсе повергло бы обитателей Аркса в шок.       Сохраняя внешнюю невозмутимость, Баттерфляй устроилась особняком от остальных. Она приступила к делу, старательно игнорируя непрошенное внимание сверстников, что слегка раздражало, а также внимание Крикен, что предвещало сплошные беды.       А Марго смотрела внимательно. В её беспокойном сознании, будто норовя уколоть побольнее, снова и снова воскресало увиденное в аудитории тонкой мысли.

...распустила длинные волосы... ...приоткрыла пухлые губы... ...коснулась завязок на мягкой груди...

      Чёртова Баттерфляй.       В пересвете десятков головокружителей никто не придал значения новому диалогу, возникшему между хозяйкой аудитории и девушкой в платье.       Мысль Марго ворвалась в сознание псиофы с такой бесцеремонной силой, что той пришлось ухватиться за край стола: иначе она свалилась бы на пол.       «Баттерфляй О’Коннор, что на тебе надето? Что ты себе позволяешь?»       Ирландка сдержанно улыбнулась, не взирая на бешеный стук в висках.       «Ах, это вы, Марго. Я чуть было не приняла вас за своего почтенного дядюшку — до того вы похожи, когда дело касается моих личных забот. Как видите, я решила прислушаться к вашему совету».       «Не помню, чтобы советовала тебе заимствовать одежду у портовых куртизанок».       «Портовых куртизанок? Это что, какая-то реалия времён Французской революции? Или куда там пришлась ваша молодость?»       Чужая хватка на разуме девушки стала сильнее, удушливее, но Баттерфляй лишь прикрыла покрасневшие веки. Поразительно, насколько эти старики одинаковы в своих методах — что угодно, лишь бы раздавить младших оппонентов.       «И как такое презренное создание может быть родственницей Фионна? В тебе же напрочь отсутствует всякое понятие о чести».       «Не я назвала вас куртизанкой, Марго».       «Как только мы закончим, ты вернёшься к себе, переоденешься и отправишь эту вульгарщину в печь. Я не допущу, чтобы твой вид мозолил глаза псиофам».       «Псиофам или Ятто?»       «Знай своё место, Баттерфляй. Ятто посвятил себя благополучию Аркса ещё раньше, чем начал ходить. Он достиг большего за какой-то десяток лет, чем большинству из вас суждено будет вспомнить на смертном одре. Совсем скоро он подчинит нам Гиатус. Его ожидает блестящее будущее бок о бок с блестящими людьми. У тебя тоже был такой шанс, но ты его упустила. Так на что же, по-твоему, может рассчитывать сопливая вертихвостка вроде тебя?»       «А на что рассчитываете вы, Марго? Что в один прекрасный день у него на вас встанет, потому что мамочка его не обнимает?»       Сдавить бы ей горло. Расцарапать бы ей лицо. Протащить бы за волосы до самых ворот. Баттерфляй сама удивилась собственному спокойствию, когда ощутила, до какой степени Марго желает причинить ей вред. Видно, прав оказался Фионн Айртеч: сердце у неё словно холодный камень.       Большая часть псиофов уже закончила свои приготовления, а неопытные антеи требовали внимания. Десятки глаз выжидающе обратились к светловолосой женщине в шляпке. Ничего она ей не сделает.       «И зарубите себе на носу, Марго»       Баттерфляй расправила складки на своём новом платье.       «Гиатус — мой инструмент».

***

      В соображениях предусмотрительности Ятто направился в аудиторию тонкой мысли за час до условленного, желая подготовить свой разум к очередному противоборству с Гиатусом. Которое НЕ вывернет наружу подробности его ночных фантазий. В присутствии последних людей на планете, которым стоило владеть этой информацией. Ятто поморщился от одной мысли. Хуже этой троицы могла быть лишь сама...       — Баттерфляй.       Она обернулась на звук его голоса. Дымка Гиатуса цеплялась к её силуэту, прожигая каштановые локоны огненным блеском, играла в изгибах излишне открытого платья. Ятто не видел её такой даже в собственном воображении. Он вдруг испугался, что если сделает ещё хоть шаг в сторону псиофы, то снова очнётся на холодном полу, под насмешки суммуса сапиенса и гнев его соратников.       Богом клянусь, если это дело рук старикана, я сожгу его бороду и скормлю ему пепел.       — Добрый вечер, Ятто, — молвила вполне настоящая Баттерфляй. Поздоровалась с ним впервые за чудовищно долгое время. Если это всё же иллюзия, уж лучше вытерпеть три атаки Оттона подряд.       — Ты знаешь, что к этой штуке нельзя так близко стоять? Она сводит людей с ума.       — Не самый плохой способ избавиться от меня, хм?       Ятто ошеломлённо уставился на неё. Только сейчас он заметил, что левая щека Баттерфляй была будто бы румянее правой.       — Я вижу, к чему всё идёт. Вижу, кому достанется высшая власть в Арксе после Риккардо, и прекрасно догадываюсь, что она сделает со мной. Это, — коснулась псиофа горящей щеки, — ещё цветочки. Глупо было даже надеяться, что в Арксе хоть что-то поменяется. У вас слишком крепкие когти.       Он был вынужден промолчать. Что он мог ей ответить? Да, он будет предан Риккардо даже после его смерти, даже под гнётом собственных претензий к старику. Да, он сделает всё, чтобы власть Марго Крикен не подлежала никаким спорам, будет стоять на страже её недосягаемости до последнего вздоха, будет защищать от гнева таких как Баттерфляй. В Арксе необходим порядок.       Пощёчины... Что ж, к пощёчинам можно привыкнуть. Уж он знает.       То ли Гиатус перехватил его мысли, то ли в самом Ятто ещё оставались силы сопротивляться уготованной ему роли цепной собаки — но камень под его ногами вдруг ощутимо вздрогнул, точно под ним всколыхнулась сотня сердитых птиц.       — Мы защищаем вас, — наконец выдохнул Ятто, ведь именно в этом была самая чистая правда. Первоначальная цель, лежавшая в корне интриг Риккардо, жестокости родителей и Марго, его личных страданий, была неизменна. Учение суммуса чётко это диктовало.       Как легко всё это рухнуло в следующее мгновение.       — Брось, Ятто. Ты не в мегасофии, можешь уже выйти из образа.       Баттерфляй глубоко вздохнула, расплываясь в мрачной улыбке, и стала ещё красивее, ещё язвительнее.       — Защищаешь нас? Да тебе же нет никакого дела до остальных. Как бы ни старался Риккардо вылепить из тебя второго себя, даже он не сможет сдерживать твои аппетиты вечно. Он сам прекрасно знает, что ты такое. И Марго знает. Поэтому она меня так ненавидит.       Лёгкий прогулочный шаг увлёк Баттерфляй прочь от Гиатуса. К нему.       — Ты бы видел её сегодня. Бедняжка так испугалась за твоё целомудрие, что приказала мне сжечь совсем новое платье.       В мерцании свечей засияла роскошная бордовая ткань, задрожали золотистые блики на коже. Ятто беспомощно наблюдал за её приближением и никак не мог заставить себя сделать хоть один шаг назад. Медитации, кодексы, гнев отца и Марго, грядущее испытание — всё это вдруг стало таким незначительным, когда Баттерфляй приблизилась к нему вплотную.       — Ну что, Ятто, — от игривого тона всё тело пробрало приятной щекоткой. Он только и мог, что смотреть в бездну её чёрных глаз. — Где будем огонь разводить?       Огонь разво... Чего?!       Едва до него дошёл смысл сказанного, как Баттерфляй прыснула от смеха и отстранилась, так и не прикоснувшись к нему. Самолюбие Ятто кольнуло чем-то настолько чужим и неуловимо манящим, что он как никогда остро ощутил себя жертвой кражи. Длиною в семнадцать без малого лет.       — Откуда у тебя это платье? — каким-то чудом ему ещё хватало самообладания проводить допросы.       — Подарок крёстной феи.       — Я всё равно узнаю, Баттерфляй.       — Марго тоже была в этом уверена, — усмехнулась ирландка, без труда уловив перемены в его энергии. — Как видишь, она уже расписалась в своей неудаче. Пора бы усвоить, Ятто, что грубая сила на меня не действует. Не поладишь со мной, — понизила она голос, — можешь распрощаться с идеей «подчинить» Гиатус. Как выяснилось, мы чертовски похожи.       — Как две капли воды, — фыркнул Ятто с глухим раздражением. Обделённое близостью тело по-прежнему требовало хоть какой-то разрядки. — Будто мне мало одной живой проруби в ад, которая тянет из меня все жилы.       — Можно подумать, ты поступаешь с нами как-то иначе, — закатила глаза Баттерфляй. — Ты верно подметил, что Гиатус сводит людей с ума. Не хочешь узнать, как я избегаю подобной участи?       — Могу я сперва узнать, кто уполномочил тебя давать мне такие советы?       — Я тоже изучаю Гиатус, Ятто.       Настала очередь парня прыскать от смеха.       — Ты всё та же, Баттерфляй. Никому, кроме меня, не дано изучать Гиатус. Это крайне опасная для заурядных умов забава. Ваше дело — стоять в сторонке, махать флажками, бросать цветы мне под ноги...       Ирландка в мгновение ока преодолела разделявшее их расстояние, и поток насмешек захлебнулся у него на языке.       — Ты невыносимый и высокомерный болван, — произнесла Баттерфляй без тени иронии. — У меня внутри всё сжимается от одной мысли, что такому как ты доверили нечто настолько важное. Баран и то быстрее сообразил бы, что бьётся башкой о камень, а тебе ещё и наглости хватает пренебрегать советами! Вопреки твоим заблуждениям, с Гиатусом можно наладить контакт. Но он не дастся тебе в руки, пока ты не станешь умнее вот здесь, — узкая ладонь легла ему на грудь, поверх взбесившегося сердца. — Я даю тебе этот шанс. Сегодня. Сейчас.       — С... сейчас? — выдавил Ятто внезапно охрипшим голосом. — Прямо сейчас?       — Только сейчас, — подчеркнула Баттерфляй. — Ты можешь уйти со мной, а можешь остаться здесь и дальше биться головой о стену на радость своим хозяевам. Так каков твой ответ?       Она предлагала ему пойти против воли Риккардо.       Ятто тяжело дышал, не в силах произнести хоть слово. Красноречие решительно ему отказало. Вдруг ощутив, как уходит тепло чужой ладони, он вцепился в неё с таким отчаянным рвением, что ирландка невольно вздрогнула. Ятто открыл было рот, но тишину в аудитории прервал совершенно иной голос:       — Да ты, я смотрю, совсем отбился от рук.       Ятто втянул затхлый воздух подземелья сквозь крепко сжатые зубы.       Он должен был их услышать. Он должен был уловить хищную поступь отца. Элементарный закон выживания, питавший воздух в его лёгких на протяжении семнадцати лет. Однако стоило нежной фигуре Баттерфляй коснуться его взора, как все привычные установки напрочь отказывались ему служить. Уже в который раз.       Он ожидал, что девушка отпрянет, но та даже не дрогнула. Её мягкая ладонь прижалась к его груди ещё крепче, несильно впилась белыми пальцами в кожу. Ятто чуть не забыл, как дышать.       — Моё почтение, господин фон Цантар, — улыбнулась краем рта ирландка, даже не подозревая, в какой опасности находится. Взгляд её чёрных глаз сместился чуть дальше, за спину врача, и налился сталью. — Ах, и вы здесь, мадам Крикен. И снова здравствуйте.       Бледное лицо француженки пошло гневными пятнами. Оттон же выслушал приветствие псиофы с выражением едва ли тлеющего интереса.       — Баттерфляй. До чего любезно с твоей стороны скрасить вечер моему сыну, — сапиенс растянул свои тонкие губы в неискренней улыбке и слегка наклонил голову, встречаясь глазами с Ятто. — Вечер, который он торжественно клялся посвятить подготовке.       В мозгу подростка встрепенулась ещё одна старая установка, когда пронзительный взгляд отца застыл на его лице. Кажется, самое время боязливо уткнуться глазами в пол. Впервые в жизни Ятто смотрел в источник своих мучений и не чувствовал ничего, кроме одуряющей усталости. И жара ладони.       — Как бы то ни было, свидание окончено, — вновь обратился врач к девушке. — Совсем скоро в этой комнате станет крайне небезопасно для неокрепших умов. Прошу тебя подняться на второй этаж. Здесь не место для отдыха.       Баттерфляй понятливо качнула головой, ничуть не смущённая явным пренебрежением.       — Что ж, полагаю, мне и моему неокрепшему уму придётся найти другое «место для отдыха». Желаю вам приятно провести остаток вечера. Пошли, Ятто.       И тепло оставило его под звук удаляющихся шагов. Псиоф коснулся своей груди и взглянул в ошеломлённые лица людей, превративших его в чудовище ради спасения неучей, слабаков и бездарей. Стать умнее вот здесь. Сделать шаг вперёд на поводке у мёртвого груза. Ятто вдруг осознал, что уже не нуждается в старых наставниках. Им больше нечего дать. Им больше нечем его удивить.       И тогда в его сердце ощерилась знакомая злоба, когда-то стеревшая в порошок Чарли Буна.       — Ятто, ты идёшь?       — Нет, не идёт, — последовал резкий ответ Марго Крикен, отскочивший от стен дребезжащим звоном. — Что ты несёшь, Баттерфляй? У него есть дела поважнее твоих легкомысленных выходок. Покинь аудиторию немедленно. И переоденься ради всего святого!       Ирландка даже не взглянула на неё.       — Ятто, — в чёрных глазах Баттерфляй бесновалось пламя свечи, — ты идёшь?       Он чувствовал, как под веками Оттона бушевала его ужасная сила, и смутно подозревал, что старик смаковал долгожданный повод объявить сына своим личным врагом. Чувствовал немую мольбу Марго и действительно верил, что француженка просто желала ему добра.       — Остановись, Ятто, — обдал жгучим холодом спину последний в его жизни приказ.       Он поленился огрызнуться.

***

      — Не отрицаю, что задумал ужасную вещь, — изрёк напоследок Риккардо, прежде чем запустить цепную реакцию одной большой катастрофы. — Это будет поистине тяжкий груз, мой и ваш. Я знаю, что вы никогда не полюбите это дитя. Я убедительно прошу вас его не любить.