По кадрам

Дарену опостылело всё. Стеклянная палочка ритмично звякает в высокой колбе, в стенках которой бьётся бледно-зелёное зелье, — так же методично в висках подёргивает боль. Она не мешает (руки сами готовят знакомые рецепты), лишь раздражает, заставляя досадливо морщиться. Дарен не глядя выливает бурлящее зелье в колбу и, прочно заткнув пробкой, отправляет в ящичек с прочими заказами. Яды готовы. Осталось опечатать их сургучом и дождаться заказчиков. Дарен тяжело бухается в кресло и, откинувшись на его спинку с потёртой жёсткой обивкой, сжимает виски. Боль нарастает, и – какая жалость – от неё ничего не спасает. Вот уже много лет. Ни сон, ни массажи, ни крепкий алкоголь, ни даже собственные лекарства – за сотни лет эта мигрень, вызванная усталостью, монотонностью и раздражением, прижилась ко всем отравам, научилась пробиваться сквозь любые преграды. Дарен бессмертен. Едва ли кто из посетителей, заказывающих смертельные яды и лекарства от практически неизлечимых болезней, поверил бы, что совсем ещё юноша с небрежно взъерошенными тёмно-рыжими волосами не подмастерье легендарного бессмертного алхимика, живущего в башне у подножия гор и творящего невозможное – он сам. — Какая жалость… — кривится Дарен с тихим смешком (громче – больнее), а потом, собравшись с силами, кричит прислугу: — Эй, ты… За дверью глухо грохочут шаги, вынуждая Дарена сжать переносицу. Тяжёлые двери мастерской распахиваются с грохотом, и на пороге замирает голем. Груда горных камней, переливающихся иссиня-зеленоватыми полосами. Дарену удалось вдохнуть в них жизнь и даже подобие разума. — Отнеси вниз, — вяло машет Дарен рукой в сторону наполненного ящичка. – Сюда не ходи. Когда всё закончится, тогда приходи. Голем ошалело вращает агатовыми глазками, прежде чем бережно подхватить неуклюжими каменными пальцами ящик и уйти. Двери за ним захлопываются с такой силой, что с потолка капает каменная крошка. Дарен вымучено качает головой. Всем хороши големы – сильны, угрожающи, живы, исполнительны, однако немы и тупы. Впрочем, и на это пришлось потратить немало пота, крови и времени, но это пустое. Какие заботы, когда у тебя в запасе – целая вечность? Так Дарен думал раньше, будучи подмастерьем старика Абсалона, отправленного в изгнанье к подножью гор прямиком из королевского дворца. Так Дарен думал раньше, пока не минуло полтора века с его перерождения. А теперь, прикрыв глаза, он проклинал тот день, когда захотел ощутить себя богом. И трижды проклинал час, когда всё получилось. Получилось назло всем и несмотря ни на что – себе на счастье. И усталость. А ведь наставник предупреждал его, юного амбициозного подмастерье: "Бессмертие не завораживающе, а утомительно. Сейчас тебе кажется, что в твоём мире что-то перевернется, но пройдёт время, и ты убедишься, что всё утомительно неизменно; если ты будешь стоять на месте и наблюдать, как люди сменяют людей, ты ничем не будешь отличаться от тебя сегодняшнего". Дарен тогда смеялся наставнику в спину в уверенности, что в том просто-напросто говорит трусость — жалкий страх неизвестности и вечности. Теперь с горечью выдыхал после каждой новой партии однотипных заказов: — Старик Абсалон был прав. Ничего не изменилось. Смерть Абсалона превратила его из подмастерье в настоящего мага, наследника мудрости тысычелетнего колдуна. И неудержимый поток людей опрокинулся на него. Одна волна сменяла другую, где-то вершились войны, наступали холодные зимы – Дарен видел их, путешествуя по миру, оставаясь в тени и снова намешивая простенькое зелье для исцеления или отравления кого-нибудь. Мир изменялся… И оставался прежним. Никого не интересовал бессмертный колдун из башни (а верил ли в него кто-нибудь?), на ярмарках никто не любопытствовал о разноцветном мерцании в колбах и мрачно-загадочном молодом молчаливом алхимике, никто не просился в подмастерья, никто не желал постигать новые рецепты. К третьему столетию Дарен и пытаться перестал – пустая трата сил. Закрылся в ветхой башне – тюрьме для наставника, загородился големами и стал принимать заказы без разбора. Его обожали люди и ненавидели другие алхимики, пытавшиеся хоть как-то прокормиться в городах. «Наивные. Неужели я похож на того, кто будет их учить, кто хочет им помогать? На войне как на войне, — смеялся Дарен, когда к нему приходило очередное письмо с просьбой, угрозой или требованием прикрыть лавку, — предложите им то, чего не предложил я. Или сделайте это эффектней». С лёгкой улыбкой Дарен поднимается с кресла. Мантия стирается о каменный пол – пора бы купить новую. На столе стоит золочёный кубок, который Дарен наполняет выдержанным вином, доставшимся ещё с короля времён Абсалона. На краю стола – бархатный мешочек. Скромная плата за убийство супруга от пожилой уже вдовушки. Дарен морщится, глотая вино и вспоминая, как серые глаза старушки смотрели на него в упор, пока она твердила: «Деньги временны, а камни – вечны; уверяю вас, господин алхимик, эти безделушки всегда будут в цене». Кубок опускается на стол с тихим стуком, и притупившаяся было мигрень напоминает о себе. Дарен высыпает содержимое мешочка на ладонь. Аккуратные камни, обработанные явно искусным ювелиром, мерцают в полумраке башни. Рубины покалывают ладонь, как капли крови в тёмных ритуалах; тёмные изумруды тускло мерцают и кажутся похожими на глаза матери, а яшма напоминает рыжую бороду старика Абсалона. Дарен усмехается, покачивая камни на ладони, а потом небрежным жестом всыпает их обратно в мешочек. «Посмотрим, как через полсотни лет окупятся твои камушки, женщина», — вздыхает он и наливает себе ещё вина. Через полсотни лет камни действительно окупаются, и Дарену уже не приходится выгребать из закромов старые золотые монеты и сдавать их на переплавку за бесценок: ювелиры дорого дают за хорошие драгоценности, которые он теперь берёт в плату. Да и жизнь, в общем-то, налаживается. Утомительное изготовление простых зелий – в неуклюжих пальцах големов. Каждый из них знает лишь одну функцию, для которой он предназначен – простенький ритуал, начертанный кровью на голубоватой голове. Дарен может отправляться путешествовать в разные страны. Он вновь видит войны и города, стремящиеся вперёд и словно на месте замершие. Видит горы. Раскрывает тайны густых лесов. Знакомится с духами, дриадами, феями, мрачными ведьмами и обворожительными колдуньями с чудными фамильярами. Встречает русалок и касается драгоценностей на самом дне моря. Конечно, не везде его встречают радушно и тело его покрывается шрамами и ожогами битв. Но это такой пустяк! Дарен ведь теперь не просто созерцает поток жизни – он в нём. К тому же, он уже успел соскучиться по врагам: после того, как он стал брать плату исключительно драгоценностями, к молодым алхимикам возвратились их простаки. Впрочем, ещё через полсотни лет даже бесконечные странствия надоедают, и Дарен решает осесть в своей башне надолго (пока не появится весомый повод вылезти отсюда). А головная боль становится всё сильнее. Каждый раз, когда приходит заказ на средство от мигрени какой-нибудь высокородной бледной даме, Дарен завистливо морщится и осторожно массирует виски. От знаний и мыслей голова пухнет, грозя взорваться этими осколками воспоминаний. Такими же мелкими, колющими и не похожими друг на друга, как вдребезги разбившийся флюорит – дешёвый, но красивый камень за простенький заказ. Головная боль отныне становится главной проблемой Дарена. Воспоминания слишком ценны, а память слишком крепка, чтобы всё вот так запросто забыть; люди слишком глупы и поверхностны, чтобы делиться с ними этим великими даром. А всё ведь из-за них. Дарен мучается пару десятилетий, прежде чем находит выход. Камни. Прекрасные и долговечные – они способны запечатлеть воспоминания материально. Показать их ему. Ещё пару десятилетий занимает освоение ритуалов: алхимия у Дарена, конечно, во все времена шла легче, но с ритуалами он тоже подружился. Изготовив все заказы и запершись в мастерской, исчерченной знаками, Дарен захлопывает исписанный блокнот и выдыхает. Чтобы вытянуть воспоминания и воплотить их в материю, нужна кровь. Не первый и не последний раз – Дарен усмехается и скидывает новенькую мантию. Перед почерневшим зеркалом в золотой оправе он внимательно изучает исхудалое тело, в центре груди рассечённое кривым шрамом, нанесённым нетвёрдой рукой. Магия требует жертв, а ему не привыкать. Дарен аккуратно собирает перед собой хрустальную крошку и, играючи крутанув тонкое лезвие – подарок одного придворного канцлера – легко вспарывает кожу. Лёгкое жжение – и почти чёрная кровь капает на осколки. Дарен видит, как она заливает их, сплетая в единое целое. Воспоминание. Первое воспоминание о его вечной жизни застывает не алмазом, не янтарём солнечного дня – кровавиком. Чёрно-красным, как его вечное сердце. Завершив ритуал, Дарен прислушивается к себе и не может понять: действительно головная боль унялась или это иллюзия. Чтобы наверняка избавиться от мигрени, Дарен практикует ритуал регулярно, выстраивая на полках груды воспоминаний. Во флюорите застывает русалка, заманившая его на дно; в малахите ему видятся волосы дриады, жестоко кинувшейся защищать свой лес; а лютую зиму, бушевавшую над чёрным лесом, он заточает в полупрозрачный белый кварц… И таких много – целые горы высятся в мастерских, кладовых. Дарен иногда возвращается к ним, с наслаждением пересматривая. Переживая заново. Дарен пьянеет. Он не замечает, как шрамы от ритуального ножа превращаются не в бледные рубцы – в каменную коросту, как взгляд его охватывает уже не весь мир, а только собственные воспоминания. Он не замечает, как теряет человеческое обличье. Дарен превращается в дракона. В пещере у подножия гор уже не узнать башни легендарного алхимика, что брался за любой заказ; да и самого алхимика как будто не было, а если и был, то сгинул. Оставил по себя лишь пещеру, полную сокровищ, да чёрно-красного дракона поставил её стеречь. Люди говорят об этом, и алчущие славы, силы и богатства, верящие, что гибель дракона принесёт им небывалый почёт, один за другим отправляются к Дарену. Он давно не ведёт с людьми долгих бесед, особенно когда они вооружены. Так погибают простолюдины, рыцари, короли. А от некоторых, на редкость резвых или удивительно смелых, Дарен по старой привычке (вот только уже из их крови) оставляет воспоминания, приумножая сокровища и превращая некогда жилую башню в склеп. Дарен привыкает к такой жизни: трепетно оберегать сокровища, ходить по кругу собственным жизненным путём, налетать на стада, засыпать безмятежно на сытое брюхо, плыть в воздухе взмахами сильных крыльев. Дракону иного не нужно. Когда в пещеру ступает очередная незваная гостья, Дарен предупредительно рычит из темноты, и своды пещеры, покрытые минералами, тоненько вибрируют. Однако странница не пугается. Сильнее сжав в руке длинную кривую палку, она крадётся глубже, подбираясь к самому Дарену. Когда она опасно приближается к груде камней, переливающихся кровью войн, холодом зим и голубизной небес, дракон швыряет в неё черепушкой последнего рыцаря, оказавшейся достаточно прочной, чтобы не расколоться от ударов когтей. Череп шуршит по камням и, глухо постукивая по поросшей мхом каменной кладке, падает к ногам странницы. Она усмехается, бесстрашно наступая носком сапога на голову. Обувь у неё стоптанная, стёртая, грубая и много раз обмотанная бечевой вокруг слишком тонкой ноги – не похожа она на крестьянку. — Кажется, это сэр Беннет, — морщится странница и вынимает из куртки блокнот. – По описаниям, из затерявшихся в этом лесу только у него такой выдающийся… Череп. Она фыркает совершенно бесстыже и, записав что-то в блокнот, тянет руку к камням. — Кто бы он ни был, сейчас ты окажешься на его месте, — рычит Дарен, и чешуя на его хребте встаёт шипами. Странница немеет. Сжав в побелевших руках блокнот в потрёпанной кожаной обложке, она медленно пятится назад, пока Дарен так же медленно, крадучись, наступает на неё. Обычно он нападает без предупреждения, но странница не вооружена, да к тому же девушка, так что ему приходится вспомнить человеческое наречие. Хотя оно звучит ничуть не спокойней драконьего рыка. Дарен останавливается, и странница останавливается вместе с ним. Не бежит от ужаса и не кидается в атаку – наблюдает. Перебирая дрожащими пальцами блокнот, она осматривает его полностью (вернее, всё, что сможет захватить), а потом очарованно выдыхает: — Это всё-таки не легенда… Теперь приходит очередь Дарена с удивлением замереть и недоумённо взглянуть на странницу. — Кажется, нужны объяснения, — нервно хихикает она. – Я была готова, но недостаточно. Странница рассказывает. Рассказывает много. О том, что она – королевна какого-то государства, младшая, а потому более свободная, чем старшие. О том, что она вот уже два года рыщет по свету в поисках подтверждения сказок, легенд, но никак не может найти: не то они глубоко спрятаны, не то их не существует. А ей очень нужно найти. Королевна хочет писать историю. Настоящую, без вранья. «Наивная», — думает Дарен и с удивлением замечает, что её любопытство ему… Приятно. И избавляет от скребущего зуда под чешуёй. — Значит, ты ищешь истории? – под когтями перекатываются не просто камни – воспоминания. – У меня есть они. Раз уж ты так долго ходила, думаю, ты заслужила услышать парочку из них. Только парочкой дело не ограничивается. Дарен сам не понимает, почему не может остановиться. Человеческие слова приглушённо струятся из драконьей пасти складными легендами, а королевна только и успевает, что записывать их причудливой палочкой в блокнот. Листы полнятся, кожаная обложка пухнет от историй, но ни он, ни она остановиться не могут. Иногда королевна смеётся, что ко всем историям прибавится ещё одна: как коварный дракон похитил прекрасную королевну, младшую из дочерей короля, а её никак не могли отыскать. Дарен рычит, желания сражаться с ополоумевшими рыцарьками, желающими побрататься с королём у него не возникает. Так минует месяц, а может, и больше – Дарен не знает. Впервые за всё своё бессмертие он не считает лет, не хлопочет о делах (и даже не выбирается наружу, за исключением похищения скотины — королевну надо кормить!), а просто разговаривает и смотрит в широко распахнутые честные глаза. Ей интересно. И Дарену интересно не меньше. В одну из ночей, когда королевна засыпает, он срезает у неё прядь волос и вспарывает подушечку на лапе, чтобы навсегда схоронить золотистую прядь в прозрачном кристалле. Дарен знает, что всё не бесконечно. Для всех, кроме него. Но он не ожидает, что в одно утро, когда он вновь потянется к кровавику, внутри которого живёт воспоминания о последних ударах небессмертного сердца, королевна стянет волосы на затылке в тугую шишку, обмотает ноги желтоватыми тряпками и поднимется, одарив его печально-ласковым взглядом. — Куда ты? – спрашивает Дарен, и когти нервно скребут по камням. — Дальше, — легко отвечает королевна, ни на секунду не отводя взгляд. — Разве тебе тут стало скучно? – тревожный холод расползается под непробиваемой чешуёй. – Хочешь, ещё расскажу про русалок? — Нет, мне не было скучно, дракон, — улыбается королевна, любуясь камнями. – Только зачем повторять былое? Я знаю правду. Я знаю тайны. Теперь я хочу это увидеть… Сама. К тому же, жизнь очень сильно изменилась, пока ты тут был. Хочу узнать, как всё теперь. Твои воспоминания прекрасны. Но я отправляюсь за новыми. – Она пожимает плечами. – Знаешь, знакомство с тобой было одним из самых интересных моих знакомств за годы странствий. Надеюсь, впереди меня ждут такие же. Внутри Дарена поднимается клокочущее и удушающее желание преградить ей дорогу, схватить когтистой лапой и оставить воспоминанием среди камней. Навсегда. И пока он пытается втянуть когти, не зная, как поступить, королевна на полпути оборачивается и неожиданно оживлённо предлагает: — А хочешь – вставай на крыло и отправляйся со мной!