3_Пленная память

Луговской в очередной раз посетил дом спасенной Апаи, куда та вернулась с дочерьми. После погрома да без хозяина работы выпало много, и в кое-веки высокомерный офицер не чурался помочь. Ульгама стояла у леса, весьма отдалённо, и никто из команды не лицезрел ни занятий, не достойных дворянина, ни его визитов. Но причина визитов, конечно, была не в помощи, хотя благодарность вдовы была безгранична. Его всё больше манило к её дочери и всё горше ощущалась близость расставания. Впереди снова предстояло плавание, а затем —безрадостное возвращение в петербургский дом, где не особенно-то и ждали. Что-то неуловимое возбуждало чувства, испытанные лишь однажды. Может, кроткий темноокий взгляд, что порою обжигал, или же хрупкая фигура... — Твой рана хорошо? — всякий раз она повторяла милый материн перевод, кивая туда, где задела копьем. — Не волнуйтесь, Минлу. — Луговской сопровождал жестами, с улыбкой отмахиваясь. Ведь притворяться страдальцем не требовалось: ему всё равно предлагали мазь. Сегодня утром Минлу оказалась одна и была весьма печальна, однако грусть её особенно украшала. В отсутствие матери и сестры привычная забота перешла в иное действо... Молодой человек и сам не понял, как посмел нарушить все приличия, но девушка даже не возразила.

***

А в это время в капитанской ульгаме шёл урок алеутского. Корсак, Иванков и ещё двое мичманов переписывали выражения и пытались произносить сложные фразы, без конца задавая Белову вопросы. — Простите за беспокойство... — нерешительно произнёс Луговской, уже наполовину спустившись в комнату. Их офицер и раньше любил опаздывать, а в последние дни заметно сторонился разных сборищ, подолгу исчезая под разными предлогами. Зная его склонность пренебрегать приказами, Корсак легко нашёл объяснение: лейтенант кое-веки получил публично благодарность за спасение пленных, и, возгордившись, окончательно обнаглел. Но час триумфа исчерпан — пора уже отчитать и наказать по всей форме за новый саботаж! — Ну наконец-то, вы почтили нас вниманием! Но мы, представьте, уже заканчиваем. — съязвил Корсак. — Господин капитан, я пришёл... с прошением. — визитер запнулся при виде нескольких пар глаз, что уставились на него. — Мы пока отлучимся? — Иванков привстал, призывая остальных. — Как вам угодно, я не задержу капитана надолго. И мне не пристало таиться о своих намерениях. — Ну говорите ужо быстрее, коль надо. — Корсак неохотно пробурчал. Он только что осваивал действия в разных лицах и меньше всего желал отвлекаться на просьбы сего летняя. — Я хочу жениться и прошу позволения. Алексей удивлённо воскликнул: — Вы заплыли на край света, чтоб, наконец, сообщить? Что ж, рад за вас! Но ведь свадьба не скоро? Поднимаясь по лестнице к выходу, Белов быстро отвернулся к стене, пряча улыбку. "Так вот где он пропадает! Выходит, Минлу таки сделала выбор... И кто б знал, что воззвание к её совести выльется в такое!" — Собственно, согласие невесты я только сейчас получил... Корсак нахмурился, испытав досаду. Трудно отказывать в сердечном деле, хотя некая девица сама не ведает, куда лезет. Господи, и почему об этом просит самый неподходящий тип, коему уступать тяжелее всего? А что же дальше — терпеть его вечные капризы, что наверняка удвоятся? Наверняка ещё и утешать голубков в ссоре — а с таким склочным нравом они обеспечены. Ну, ничего, легкому согласию не бывать, хоть разговор будет непростой. Пускай же строптивец сперва покажет крепость намерений, да поклянётся всеми святыми измениться... — То есть, вы желаете взять жену на военный корабль? Вы не знали, что в экипаже не место женщинам? Хотя бы потому, что ей наравне с экипажем грозят шторма и крушения! Она готова к тому? — хмыкнул он, сделав лицо построже. Луговской неуверенно подтвердил. По правде говоря, объясниться толком не вышло, но Минлу при указании на корабль покорно закивала. — Только не говорите, что зачитали ей устав и она его поняла. — Нет, но... — Кроме того, вы сами не спешили его блюсти. Что будет, когда при вас будет супруга? — Послушайте, господин капитан, я знаю, что совершал ошибки... Но я даю слово дворянина, что справлюсь со всеми лишениями сам. — Вы должны обещать, что более не ослушаетесь приказов, не станете просить поблажек и нарушать порядок. А также лично будете ответственны за поведение и удобства жены. — Очевидно, вы не слышали, господин Корсак. Я только что дал слово дворянина! — у Луговского росло раздражение. Оно уже зародилось перед приходом сюда — гордыня его противилась вверять судьбу какому-то выскочке, нечаянно оказавшимся капитаном. А теперь ещё и упрашивать. — Но это не всё. — продолжил Корсак. — Что есть наш мир для здешней девушки, подумали? Она же полностью зависима от вас! Допустим, я позволю, но вам везти её в Империю! Подчинённый офицер смотрел на него с вызовом. — Будет ли благословение ваших родных, примут ли они заморскую поселянку? А детей-креолов? Напомнить ваши слова, ещё недавно? — Что до моих слов, я раскаиваюсь... Но меня не слишком волнует благословение родных. Я люблю Минлу, а не их! — Минлу, значит... — Корсак неопределённо ухмыльнулся, что лейтенанту совсем не понравилось. "Мог ли я думать, что в выборе участвует именно он, презирающий дикарей, а не какой-то местный жених! Это что, ревность? Да нет, ерунда! Но как бы помягче пояснить гордецу, что его увлечение не стоит жертв?" — И вы так просто готовы отказаться от семейных корней? Ради девушки, которую знаете всего ничего? Он осекся, вспомнив историю своей женитьбы. Конечно, в чем-то Луговской прав — уверяя любимую в своих чувствах, не особо вспоминаешь про маменьку... И, по правде, они с Софьей тоже были знакомы всего считанные дни, но от неё веяло душевной близостью! А чем веет от сей бестолковой? — А если начистоту, Андрей Степанович... Я бы не доверял сей девице. Она пригожа, но... совершает нелепые поступки, и ваше ранение тому пример. — Но это была просто ошибка, влияние сестры! Она весьма сожалеет. И не стоит так беспокоиться — жениться мне, а не вам, капитан... Услышав пренебрежение в ответе, Корсак начал взводиться. — А замуж за неделю — чьё влияние? Может, тоже сестрёнки? А если посожалеет? Впрочем, вы даже не поймёте, с этаким "старанием" в изучении языка! Вас дважды сюда призывали! И как вы поверили в её взаимность, не зная ни слова? По багровому от ярости лейтенанту Корсак понял, что помягче не вышло... Напротив, многолетняя неприязнь к строптивцу вырвалась с лихвой. — Да пошли вы к чёрту, господин капитан!! И кто вы вообще такой, чтоб решать, кого мне любить? Я уж лучше останусь здесь! — выпалил проситель. — К чёрту меня, значит? Дезертировать решил? Из-за девицы, едва знакомой!? Ваш долг, как офицера, нести службу в экспедиции, на корабле! Трое суток гаупвахты! Заодно в себя придёшь! Луговской резко рванулся, и выскочил. — Стой! Куда!? Задержите его! — Корсак, чертыхаясь, кинулся следом. Он сам уже понимал: такого б не произошло, проси женитьбу любой из команды. Начальские нравоучения были бы помягче, и согласие прозвучало бы раньше... Не хватало ещё возиться с этим горе-женихом! Ожидавшие наверху окружили бежавшего, ничего не понимая. — Что случилось-то? — Луговской, поясните господам, что случилось! Отчего это штаб-офицеру вдруг приспичило оставить службу!? — Что-о?? — офицеры не выдержали и воскликнули хором. — Да, я решил! Мы любим друг друга! — повторил Луговской, с вызовом посмотрев на присутствующих. Но на лице его Александр заметил полыхнувший испуг, тот самый, как накануне дуэли. Лейтенант рванулся, но Иванков крепко схватил за плечи, пытаясь тихо урезонить. — Стой ты, одержимый... Чего кипишь? Пришёл просить, так проси, как следует! Сам подумай, ведь ещё во вторник за благое дело благодарили! И вот так, всё махом? — Впервые, за всю карьеру!? Может, мне ещё в ноги упасть? Луговской снова попытался вырваться, но был притиснут к стене с двух сторон. Оказавшись лицом к лицу, Белов видел глаза, так же горящие отупевшим упрямством, как ранее презрением и ненавистью, и перевёл выразительный взгляд на своего друга. "Похоже, про "любящую" Минлу Корсак иллюзий не развенчал, а само прошение наткнулось на рифы... Что ж, пускай даже бывший недруг, и мелет чушь — не благословлять же на полный крах? И принялся пояснять, крепко держа за локоть: — Остановитесь, сударь, выслушайте... Вы себе вообще представляете эту жизнь? — Вы же как-то смогли приспособиться? — возразил лейтенант, не желая сдаваться. — Мне свезло оказаться без чувств, когда уплывал корабль. А после выбора не осталось. — усмехнулся Белов и воскликнул, видя угрюмый взгляд: — Но не вздумайте ступать на сей путь добровольно! Это — путь к одиночеству! — Но я не буду одинок! — Хорошо, любовь... Так её ещё удержать надо! Здесь ведь тоже свои ценности. Успех в охоте, стройка ульгамы, традиции... К этому ли вас готовили? Ответом было тяжелое молчание. — Вернемся же на Аласхак, лейтенант. А зимовье покажет, сильны ли ваши взаимные желания. — произнёс Александр, полагая дело завершенным. — Верный совет. Угомонись и возьми на зимовье отсрочку, а заодно поулягутся ваши внезапные страсти. Но только не взумай губить из-за них жизнь! — примирительно добавил Иванков, похлопав по плечу. Охладивший негодование Корсак охотно кивнул: — Я готов забыть вашу горячность. Пойму, как мужчина. — Нет, вы не понимаете... Я счастлив, и Минлу тоже! — обречённым голосом произнёс Луговской, озираясь на остальных. "Минлу нынче тоже счастлива, я уверен... Но как я смею её оставить теперь? И что случится за зиму? Однажды я вот так уплыл. А на что надееться здесь, с их-то нравами? Страх и зависть наростали в его ревнивом сердце. В каждом обращенном на себя взгляде мерещилось, будто о его любовных неудачах все знают и втайне презирают. Ещё бы! Один счастливо женат, другой за осень двоих баб сменил, третий... тоже был любим. — Страсти, говорите, горячность? Конечно, вам всем хорошо страстями швыряться — даром дают! Можно бросить иль потерять — велика беда! — Замолчи, дурак! — Иванков выкрикнул необычайно яростно, вцепившись в плечи, и Алексей догадался о причине, известной также Луговскому. Из-за несчастья в родах его первый лейтенант потерял любимую всего через год после счастливой свадьбы, его малолетний сын жил в семействе сестры. — Рот затыкать изволите? Ну уж нет, я расскажу все! Надоело скрывать и ждать подачек!! — Луговской выкрикнул в лицо, разойдясь окончательно. — Я ведь не просто саботировал приказы! Рапорт на повышение, помните, в 56м? Несправедливо меня обошли! Донос я написал на тебя, Володька, да разобрались, не дали ходу... — И что мне сейчас эта новость? — хмыкнул тот. А Корсак сжал кулаки, вспоминая, как был тайно призван к Лядащеву по письмецу, запачканному в морилке, и как ручался перед ним головой за честного мичмана. А ведь таки подозревали смутьяна-плотника с верфи... — А чтоб знал, с кем бок-о-бок... А вот гвардейца одного засадил. Век не смыть... И вон, на него собирался писать, но потом порешить задумал... — Хоть сейчас заткнись, а? — процедил Белов и отвёл глаза, когда на него обратились взгляды. А Луговской выпалил одним махом, усмехаясь сам себе: — Да не-ет... Надоела мне, ваше высокоблагородие, милость ваша! Ряженого алеута помните? Никто даже не думал на наших, верно? Негоже для офицера — подло, в спину. Да только спина оказалась чужая... Один из молодых людей, до сих пор молча наблюдавший, тихо присвистнул. — Но ничего, шторма дождался... Думаете, чего я тогда промок? Вот же, в него пулю хотел всадить, да не вышло... Потом он из воды меня вытянул, и всё это скрыл... Великодушные мы, видишь ли, не чета негодяям! А как насчёт вашего великодушия, капитан? Вы ещё желаете видеть меня в своём составе? Сколько ударов и гаупвахт я получу до суда столичного? — с мрачным торжеством спросил Луговской Корсака, стоявшего впереди всех. Тот совершенно оторопело смотрел на оратора, как-то само собой опустив руку к поясу, на висящий кортик, и процедил: — Да я б сам до суда порешил, коль удалась бы твоя затея... И, вздохнув, добавил: — Не стану я трюм арестантом марать. Оставайся уж, коль так грозил. "По личной воле бросил службу и оселился на алеуцких землях вольным поселенцем" — так и подам. — Последняя просьба, господин капитан. — оторопело пробормотал Луговской, вытирая со лба пот. — Дайте мне обвенчаться! Чтобы по-настоящему...