Ненависть Дадзая Осаму

Никуда не девается страсть, И я нравлюсь тебе ещё больше так — Совершенно никчёмный Уродливый парень, В незрячих глазах — пустота. Ты стреляешь в лицо мое из самопала, Ты об этом мечтала, ты об этом мечтала. Быдлоцыкл — Самопал (Acoustic)

Накахара Чуя, сколько бы не старался, не мог вспомнить ни единой вещи, которая вызывала бы в нём ненависть. Он не бесился с очередного вызова босса, понимая, как это важно — работать на организацию, которой поклялся в верности. Его не выводили из себя долгие командировки, затягивающиеся иной раз на более длительный срок. Он не раздражался от водителей, что устраивали вечные пробки на дороге, тогда, когда времени было в обрез. Исполнитель всегда относился к этому, как к чему-то такому, без чего человеческая жизнь уже не может называться таковой. Быть может, тут играла роль божественная сущность в нем самом? Кто знает. Единственным, кто мог как-то вывести рыжего из душевного равновесия, был его собственный напарник, ублюдок с суицидальными наклонностями — Осаму Дадзай. И если с его шуточками хоть как-то можно было смириться, то с причинением уже явного физического вреда — точно нет. Вообще, кто бы что ни говорил по поводу вспыльчивости и импульсивности повелителя гравитации, Накахара не испытывал такого сильного чувства, как ненависть буквально ни к чему. Неприязнь — да, было дело. Раздраженность — ещё чаще. Но ненависть, как считал он сам, слишком сильное чувство. Сильнее любви, сильнее кровных уз. Ненависть по-настоящему сближает людей, делает врагов теми, кто может положиться только друг на друга. Ненависть — то чувство, которое ещё следует заслужить. И он даже предположить не мог, что подобное уже оклеймило его самого. Осаму Дадзая он считал психом. Ненормальным, сумасшедшим. Глядя на то, как тот выпускает целую обойму в уже остывающий труп, рыжий только кривился устало и отворачивал голову. В ясных как день голубых глазах плескались брезгливость на пару с настороженностью, и невдомёк Чуе было, что все эти эмоции Дадзай тут же отметил про себя даже тогда, когда смотрел в упор на свою погибшую жертву. Также было и то, что вызывало у Накахары трепет и липкое, до ужаса неприятное чувство страха — когда Осаму прямо на месте, посреди битвы наклонялся к едва живому солдату и точным движением руки с зажатым в ней ножом вспарывал чужую грудную клетку. С тихим хихиканьем шатен шарился рукой под чужими ребрами, наслаждался, буквально упивался предсмертными хрипами, а после с гримасой победителя вытаскивал на свет человеческое сердце, тут же с противным хлюпом отрывая от него уцелевшие сосуды. Орган переливался красным в свете фонарей, и первый раз Чуя даже не смог подавить рвотных позывов, но позже научился держать себя в руках и не смотреть. Однако лицо Дадзая стоило того. Безумный блеск в коньячных глазах, широкая улыбка от уха до уха. И взгляд. В упор, на самого Чую. Взгляд, который заставлял невольно сжаться, ощутить себя мелким ничтожеством, испытать страх сродни животному от того, что однажды он сам может оказаться на месте жертвы, и уже его, Накахары Чуи, сердце будет отбивать последний толчок в кулаке безумного убийцы. В тот день, когда Дадзай покинул мафию, Чуя понял, что впервые смог вздохнуть полной грудью, больше не боясь за свою жизнь. Он открыл бутылку дорогого вина урожая 1989 года, которую хранил на какую-нибудь памятную дату. Когда под окном раздался грохот и загорелась машина, Накахара только рассмеялся пьяно — это была последняя опасность, которая могла поджидать его от уже бывшего напарника. И, как обычно это бывает, ничего не предвещало беды.

***

— Чуя, я вернулся! Накахара слепо повернул голову на голос того единственного человека, который связывал его с реальностью. В темноте, что была с ним вот уже почти месяц, трудно было сохранять ясность рассудка, но именно этот человек, тот, кто сам же и отнял у него свет, был также и тем, кто этим светом делился. — О-Осаму… Послышались глухие шаги где-то в прихожей. Видимо, детектив уже разулся. Чуя звякнул цепью, которой был привязан к батарее. «Чтобы не поранился ненароком», — твердил Дадзай, любовно пристегивая рыжего перед уходом на работу. «Чтобы не удрал, используя способность», — слышал Накахара. Вот только удирать ему было некуда.

***

Спустя годы, по мере взросления, конечно появилось и то, что все же рыжий возненавидел. По-настоящему, от всего сердца, с готовностью убивать и, подобно Дадзаю, вырывать сердца. Накахара Чуя ненавидел предателей. Он без зазрения совести мог пустить пулю в лоб каждому из своих людей, если те заставляли усомниться в своей преданности ему, Мори Огаю и самой организации. Он яростно пытал, дробил гравитацией кости тем, кто умудрялся найти себе «крышу» за пределами мафии и сливать туда всю информацию. От гнева самого древнего бога Арахабаки не мог уйти никто. Но вот уж чего Чуя бы в жизни не смог себе представить, так это того, что сам кровавый исполнитель, правая рука босса Портовой Мафии так просто возьмет и предаст семью, что вскормила его, вырастила, принимая брошенным птенцом под свое испачканное грязью и кровью крыло. Он ушел яростным коршуном, готовым убивать каждого, пикировать с огромной высоты и выгрызать неугодным внутренности, сохраняя поистине ужасающее хладнокровие. Он ушел, увлекая за собой огромные реки крови, которые сам же и создал, убивая любого, кто вставал на его пути. Он ушел. Ушел предателем. Тот единственный, кому Чуя не боялся вверить жизнь свою и божества, запечатанного в нем, предал их общее, одно на двоих, доверие. И простить его Накахара, конечно же, не мог. Убийство Дадзая при следующей встрече, если таковая состоится, стало практически делом чести.

***

Конечно, Накахара пытался выбраться. Первые дни не было ничего — ни цепей, ни ошейников, он мог почти свободно — под незримым контролем самоубийцы — передвигаться по квартире, брать все, что понадобится. Но много ли может взять слепой? Тем более, даже не зная, что именно он взял. Так, в один из дней, он рассек себе ладонь. Уцепился ненароком за лежащий на столе нож, а тот уже как по маслу вспорол тонкую кожу, заставляя сжаться и вскрикнуть — с потерей зрения обострились остальные чувства. Чувствительность к боли в том числе. Он тогда сжал зубы и почувствовал, как проваливаются внутрь пустых глазниц закрытые крепко веки. Стало вдруг так тошно-тошно-тошно. И ведь, если верить Дадзаю, его же стараниями все думают, что Чуя мертв. Накахара прыснул и тут же громко расхохотался, откинув голову. На ум приходили только одни слова. Возможно, если Осаму успеет, то божественная регенерация хотя бы вернёт ему глаза. «О, дарители темной немилости…» Он не слышал, как скрипнула дверь на кухню. Но почувствовал, как чужая способность — обнуляющая любую другую — будто бы заволокла разум, все нутро, не давая древнему богу отхватить кусочек от рыжего, забрать его душу и тело навеки. Порча отступила, не успев толком занять тело эспера. Надежды на исцеление рухнули окончательно. — Малыш Чуя, неужели ты думал убить себя таким наглым способом? Осаму улыбался. Чуя слышал это в его голосе, чувствовал в его дыхании. И он смутно имел представление о той улыбке, которая украшает губы бывшего исполнителя мафии. Неискренняя, сумасшедшая. Такая, с которой он вырезал органы своим врагам. Такая, с которой он выколол ему самому глаза. Накахара внутренне сжался, когда Дадзай коснулся своей холодной ладонью его пострадавшей руки. — Бедненький. Бедненький мой пёсик Чуя. Поранился, а хозяина не позвал. — Осаму склонил голову к плечу, продолжая играть. Но не для Чуи, — тот все равно не видит его потуг, — для себя самого. Что ж… Дадзай оперативно достал аптечку. Следовало обработать рану любимца, чтобы не занести заражение. Иначе тот может заболеть или, ещё хуже, умереть. Этого шатен никак не мог допустить. — Посиди пока тут, малыш. А я схожу за кое-чем очень важным, — Дадзай потрепал съежившегося под прикосновением рыжего и вышел снова, начиная копаться в вещах. Чуя решил попробовать ещё раз, терять было все равно нечего. И снова его остановили на полпути. — Накахара, — голос Дадзая теперь был похож на сталь, от чего по позвоночнику пронеслась холодная дрожь, — не стоит играть с моим терпением. Где-то около уха раздался звон металла. Шею обожгло холодом, а после стало тяжело дышать. Рыжий потянул руки и понял — ошейник. Железный, все равно что кандалы. Судя по звукам, от него тянулась такая же металлическая цепь. Только вот куда ее пристегнул сумасшедший детектив, Накахара все не мог понять. Осаму обманчивым жестом приласкал свою жертву, проведя ладонью по щеке. Чуя невольно выдохнул и слегка расслабился под этими нежными касаниями. Они дарили чувство покоя, несмотря на то положение, в котором он находился. Но тут же челюсть крепко сжала чужая холодная рука. — Своей выходкой ты меня очень разозлил, Накахара, — возле уха послышался леденящий душу шепот. — Дважды. Лязгнуло железо. Дадзай надавил на челюсть Накахары, вынуждая того открыть рот. — Если ты не сможешь говорить, то и Порча не будет подвластна тебе. Чуя протестующе замычал и задёргался. Цепь звонко загремела, ударяясь звеньями друг о друга. Ногами эспер заелозил по ламинату. Красные слезы текли из пустых глазниц, принося с собой невыносимое жжение и боль. — Э-а-о. — Что-что? — О, Дадзай явно наслаждался положением Чуи. Тот бился в истерике, словно бабочка в путах. Агония. Осознание того, что скоро случится непоправимое. У шатена сладко защемило сердце. Картина, достойная миллиона долларов, воистину. Свободной рукой экс-мафиози, абсолютно не брезгуя, полез в рот рыжего. Двумя пальцами он подцепил чужой язык, по-прежнему не давая сомкнуть челюсти. Накахара забился сильнее, уже буквально гортанно вопя. Если бы он мог говорить, то точно начал бы умолять. Холодная сталь обожгла язык Накахары. Он замер, сердце забилось быстро-быстро, иногда и вовсе останавливаясь. Неужели Дадзай настолько обезумел, что решил лишить его ещё и возможности говорить? Нож острой стороной едва-едва прошёлся по чувствительным окончаниям, слегка распарывая, оставляя за собой противный соленый привкус железа. Хотелось как можно быстрее сглотнуть. А ещё лучше — убежать. Вырваться и убежать так далеко, как он — лишенный зрения — только сможет. А может даже и убить своего мучителя. — Что такое, Чу-чи? Уже не хочешь призвать свою любимую Порчу? — Дадзай играючи ещё пару раз прошёлся ножом по языку своей жертвы, заставляя того вздрагивать и мычать громче. Осаму было весело и интересно, ему нравилась подобная реакция — благоговейный трепет, липкий страх, заставляющий подчиняться более сильному. Он чувствовал, что все это постепенно захлёстывает Чую, отрезая ему пути к бегству. Возможно, такими темпами скоро его любимый рыжий «экс»-мафиози будет добровольно кормиться с рук. Шатен задумался на секунду и убрал лезвие, отпуская вместе с этим и язык Накахары. Того уже била крупная дрожь и весь он сам подобрался, обнимая себя за плечи. — Ну, ну. Я же не тиран, чтобы тебя калечить. Осаму оставил лёгкий поцелуй на щеке рыжего, поднялся и, насвистывая какой-то незатейливый весёлый мотив, вышел из кухни. Больше самоубийцу Чуя решил не злить.

***

Ему нравилось видеть, как Дадзай морщится от боли. Тогда, в темнице, Чуя даже пощадил его — бил далеко не в полную силу. Но, черт возьми, как же хотелось переломать кости, изувечить, отметелить так, чтобы тот на всю жизнь запомнил, что нельзя предавать своего Бога. Осаму тогда усердно вглядывался в его глаза, смотрел в упор, словно пытаясь что-то отыскать, и Накахара не был бы напарником Дадзая, если бы не заметил, как недовольно дёрнулись у того брови и заиграли желваки. Чуя не придал этому значения, сосредоточившись на том, ради чего вообще спустился в подвал. И проглядел самое главное, то, что пугало в бывшем напарнике больше всего — дикую жажду, желание, безумное, остервенелое. Желание обладать сродни детскому. Игрушкой, которая ярко сверкает в магазине, новым мобильником — чем угодно. Главное — заполучить, истязать уже на правах хозяина. Чуя проглядел тот момент, когда стал для самоубийцы красной тряпкой. Когда стал той желанной собственностью, куклой на полке, которую Осаму непременно захотел получить в коллекцию. Накахара боялся, что однажды его сердце попадет в окровавленные руки Дадзая, даже не смея думать о том, что вместо него там будут его глаза.

***

С каждым прожитым днём держаться было все тяжелее. Чуя ощущал себя куклой, игрушкой в руках маленького, жестокого и безумного ребенка. Ребенка, что готов разорвать его на части, а после склеить неаккуратно скотчем и кормить с ложечки. В голове настойчивой птицей билась мысль о том, что надо спастись. Выдержать, выждать момент и бежать без оглядки, и не важно, как далеко ему удастся скрыться. В голове постоянно стоял шум, темнота обволакивала целиком и полностью, вытаскивая из потаенных уголков души самые страшные кошмары, образы, голоса. Они кричали, рычали, тянули свои окровавленные, сгнившие когти, пытаясь отцепить свой кусок от израненного и совершенно беззащитного перед ними человека. Это сводило с ума. Кошмар наяву, кошмар в голове. Накахара чувствовал, как с каждым днём внутри все натягивается в готовности лопнуть, словно струна. Трещит натяжно, потом пискнет звонко — и все. Божество внутри клокотало от ярости, рвалось наружу, но все попытки строго пресекал на корню пленитель. О, Дадзай позаботился о безопасности своего питомца. Цепь не давала далеко уйти, даже в уборную ему приходилось ходить только с позволения «хозяина». Когда его не было, приходилось терпеть. И это унижало похлеще самых ужасных слов. «Не убежишь». «Не спасёшься». Сознание кричало, голоса в голове вопили, и сам мафиози вторил им, хватаясь за волосы, ударяясь слепо лбом о стены, стол, сотрясаясь рыданиями. Обычно истерика накрывала, когда он оставался дома один, в кромешной тьме и абсолютной тишине, — когда Дадзай был дома, он почти всегда включал телевизор, даже если и не смотрел его. Больше всего в поведении самоубийцы пугало, когда тот внезапно становился чрезмерно ласков и нежен. Садился рядом на полу, обнимал, прижимал к себе и перебирал аккуратно спутавшиеся сальные пряди. Целовал в макушку без капли отвращения, пальцами очерчивал контур лица, а после прижимался губами к чужим, даже не пытаясь углубить поцелуй. В такие моменты Накахару сотрясала крупная дрожь. На фоне часто играла классическая музыка, хотя Чуя не замечал раньше, что Осаму был таким уж ценителем. И все это создавало какую-то абсурдную, безумную атмосферу. Когда не знаешь, что лучше — чтобы тебя ещё немного понежили или же сразу воткнули нож в горло, прекращая играться с оголенными нервами. А однажды Дадзай даже умудрился наконец нежно его взять. Без грубости, без разрывов, осторожно. Он тогда пришел с работы — Чуя уже давно сбился со счета времени — накормил своего любимца, а после снова присел, одаривая неожиданной лаской. — Хей, Чу-чи, развлечемся сегодня? Обычно после этих слов самоубийца грубо застегивал Накахаре наручники, а после трахал прямо на полу кухни, заставляя того заходиться воплями, кусать губы до крови и извиваться от боли. Если бы Дадзай не был слишком внимательным к Чуе, тот бы ещё в первую неделю умер от потери крови. В тот раз Накахару сразу затрясло после этих слов. Только вот шатен тут же прижал холодную ладонь к впалой щеке и ласково провел до подбородка. — Не переживай, малыш. Я буду осторожен сегодня. Накахара все равно брыкался, даже когда Осаму отстегнул цепь от батареи, когда поднял на руки и куда-то понес. Очутившись на кровати, Чуя невольно поморщился — было непривычно вновь оказаться на мягкой постели спустя столько времени. Вместе с тем он почувствовал, как над ним навис экс-исполнитель и, судя по всему, вглядывался в его лицо. Чуя отвернулся. Нечего мучителю наслаждаться зрелищем его пустых глазниц. — Ну же, Чуя, обними меня. Накахара не пошевелился. Тогда Осаму цыкнул, чем заставил рыжего под собой вздрогнуть. Но он не стал бить его, не стал ругать. Вместо этого шатен сам приобнял своего пленника, приподнимая над постелью и аккуратно усаживая. Дадзай водил по тонкой спине Чуи самыми кончиками пальцев, чем заставлял того вздрагивать. Рыжий все ещё не поднимал лица на самоубийцу — что толку, если сам он ничего не видит, а свое уродство лишний раз нет желания демонстрировать. Даже тому, кто был в этом виноват. «А виноват ли?» Дыхание Накахары сбилось, когда Осаму провел по обнаженной коже сухими губами, и он не смог сдержать хриплого стона, когда тот стал покусывать плечо. Неожиданное тепло разносилось от этих мест по всему телу. Учитывая все обстоятельства, это было довольно странно. — Перестань… Прошу. Дадзаю показалось даже, что слух его обманул. Однако, вопреки всему, из пустых глазниц все же текли тонкие струйки, а дрожащие губы покусывались острыми зубами. — Не бойся. Я не причиню тебе вреда. — Осаму склонился к самому уху пленника и чуть дунул в него. — Расслабься, малыш Чуя. И Чуя отпустил себя. Водил руками по простыням, выдыхал, постанывая, когда становилось особенно приятно. Тело, доселе не видевшее ласки, усиленно к ней тянулось теперь. Дадзай действительно не сделал ему больно. Растянул осторожно, вставляя по очереди пальцы, ожидая, когда рыжий достаточно привыкнет, а после аккуратно вошел. Двигался не спеша, медленно и тягуче, доводя до самого пика, заставляя кричать не от боли, но в кои-то веки от наслаждения. И это, вкупе с извивающимся телом, нравилось самоубийце куда больше криков боли. Хотя те все же казались куда более искренними и яркими. В тот день в Чуе что-то словно сломалось, перемкнуло. Как только он кончил, хрипло простонав, то уткнулся в подушку и долго плакал навзрыд, крича, избивая кулаками матрас, елозя по простыням ногами и совершенно не зная, куда себя деть и что делать. Было тяжело. Сознание металось в бреду. Было темно. И не столько телу, сколько душе. — Я ведь люблю тебя, Чу-чи. — Осаму тогда снова потрепал его по голове, пропуская рыжие пряди между пальцев в странной ласке. — Ты только слушайся меня и будь молодцом. Я ведь совсем не хочу делать тебе больно, когда ты послушен. «Люблю тебя», — фраза эхом отозвалась в голове Чуи каким-то искаженным голосом, словно доносясь со сломанной пластинки. «Люблю», — шептали стены, шептала, казалось, сама тьма. «Лю…» — Чуя окончательно потерялся в своих мыслях, предпочитая отпустить сознание на время, погружаясь в сон.

***

А однажды Осаму пришел к нему со шприцом в руках. Чуя, разумеется, не мог этого видеть, но Дадзай взял его руку, и как только самоубийца провел влажной салфеткой по внутреннему сгибу локтя, рыжий все понял. Он стал дёргаться, кричать, вырываться, громко звеня цепью ошейника, за что огреб довольно ощутимую пощечину. Накахара затих и лишь заскулил, ощущая, как игла протыкает тонкую бледную кожу, попадая прямо в вену. — Это всего лишь транквилизатор, глупыш, — Осаму улыбнулся и вынул иглу из тела пленника, вытирая слезы с его щек. — Чтобы ты не использовал способность и не поранился, пока меня нет. Накахара всхлипнул громче, подтягивая согнутые в коленях ноги к груди и утыкаясь в них носом. Стало так тошно, невыносимо. Голос в голове — скорее всего, принадлежащий богу — замолчал, и стало безумно одиноко. Липкое чувство поглощало, хотя и давало успокоиться и наконец поразмыслить над ситуацией со своей стороны, а не со стороны Арахабаки, который явно был недоволен тем, что происходило. Но теперь его заткнули. Первое, что Чуя понял — он не стал той жертвой Дадзая, чего так боялся. Тот не вырезал его сердце, не оторвал органы от тела. Даже глаза, и те вырезал осторожно, чтобы не задеть ничего лишнего. Это пугало, но где-то глубоко в душе подкупало безумно. Странная улыбка тронула губы рыжего. А ещё Дадзай мог бы просто его убить. Но вместо этого кормил, заботился в свойственной только ему манере. Накахара тут же встряхнул головой. Посадить его на цепь — забота? Увольте. Но… Не убил же… Да и… Не он ли сказал Чуе, что любит?..

***

Волосы вставали дыбом от одной мысли о том, что Осаму мог бы с ним сделать. В голове Чуи это было чем-то ужасным, отвратительным, с выпущенными кишками, с выкорчеванными ниточками вен и капилляров. С выдернутым языком и бездыханным телом, подвешенным на люстру с разорванным животом. Эта картина последнее время слишком часто стояла перед глазами. Вместе с этим облегчённо звучащим «бы». Действительно. Мог бы. Но не сделал. Чуя тянулся к Дадзаю. Тот всегда был рядом. Гладил за хорошее поведение, бил по заслугам. «Ты ведь понимаешь, что заслужил наказание?» Больше всего Накахаре было страшно, когда Осаму перечислял тех, кто ищет его, не веря в смерть лучшего из бойцов мафии, но никогда не найдет. — А как, должно быть, горюет сестра Кое? — с усмешкой говорил Дадзай, внимательно следя за реакцией Чуи. — Потерять своего любимого ученика. К счастью, не только она тебя любит. Чуя тогда замыкался в себе, бился головой о стену, выпускал Печаль, вынуждая самоубийцу вкалывать увеличенную дозу транквилизатора. А потом он засыпал. Спал долго, беспокойно, чтобы потом проснуться и все забыть. Он впервые тогда подумал, что Осаму явно играет с его сознанием, только пока непонятно, как. «Но он же не при чем. Он же может только обнулять способность». Тем не менее, с каждым днём Чуя все больше терял связь с реальностью. Сознание все чаще ускользало, оставляя вместо себя зыбкую пустоту. Словно рябь на воде — подожди немного, и успокоится. А на деле же самые злые черти водятся только там, на глубине, там, где спокойствие абсолютное. Этих чертей Накахара боялся даже сильнее, чем Дадзая. Чем чаще Накахара оставался один, тем сильнее эти внутренние демоны сжирали его изнутри, давили разум, поглощали душу. Отравляли одним своим существованием, и уж их даже Осаму Дадзаю вырезать было бы не по силам. «Тебя используют, а ты и рад», — твердили одни. «Поддайся течению, расслабься, получай удовольствие», — шептали на ухо другие. «… люблю…» — вторили голосу Осаму третьи. Какофония в голове — ни скрыться, ни спрятаться. Некуда деться от самого себя. Лишь поджать колени к груди и захныкать, как в детстве, которого и не было никогда. И никто не придет, не погладит по голове, кроме, разве что, злого дяди, который сам и привел в темное страшное место, полное монстров, заманил конфеткой, а после бросил в глубокую яму. Яму отчаяния. Бессилия. Слабости. Ненависти не осталось. На столь сильное чувство Накахары уже не хватало. Не мог ненавидеть. Не мог видеть. Лишь чувствовать. Он царапал отросшими ногтями чужую кожу, ощущая, как по подушечкам пальцев проходятся влажные капли. Возможно, они темные, бордовые. Он лишь чувствовал металлический запах и смеялся тонко, хрипло. Безумно. И уже привычный слуху голос смеялся вместе с ним. Они вместе сходили с ума, находясь по разные стороны одной лодки. Один — от самого себя, другой — от всего, что было вокруг, но являлось недостижимым. Они тонули и даже не пытались выбраться. Уже не пытались… …А потом Чуя попросил у Осаму воды. Сам. Тихо-тихо, шепотом. Ронял слезы на пол, кусал губы и сжимал руки в кулаки. Он окончательно отдал себя во власть демона.

***

— Знаешь, Чу, — Дадзай как обычно сидел на корточках перед рыжим и перебирал его пряди с блаженным выражением лица. — Мне иногда кажется, что за мной следят. Они не могут смириться с тем, что тебя нет. Что ты только мой. Что ты жив только для меня. Чуя сглотнул и едва заметно вздрогнул от этих слов. В голове пронеслись уже стёртые образы и лица. Сколько он был у Дадзая? Полгода? Год? Он уже давно потерялся во времени. Осаму прижал Накахару к себе ревностно, сжал за плечи и накрутил отросшие волосы на палец, оттягивая. — Ты только мой. Зависишь только от меня. Слушаешь только меня. Чуя вдруг замотал головой, вновь начиная дрожать. Нет-нет-нет. Нет. Он никому не принадлежит. Никому. Ни Осаму, ни мафии, ни самому себе. — Пожалуйста… П-Пожалуйста! Накахара брыкался, пока самоубийца, разозлившись от его отказа, начал дергать его за волосы, заставляя ударяться лицом о батарею. Он визжал, плакал, размазывал слезы, кровь и слюну по лицу, даже не представляя, какое жалкое зрелище представляет из себя. А если бы мог… Сделал бы все, чтобы стереть из памяти эти моменты. Жалкий, слабый, он все продолжал вопить. Хрипел даже тогда, когда к горлу подставили собственный нож, всё ещё хранящий на себе его кровь. А Дадзай смеялся. Хохотал истерически, наслаждался чужими метаниями и стенаниями. Он был ласков, терпелив. Но игрушка сама решила воспротивиться. А коли так, он выбьет из любимого Чу-чи всю дурь. От очередного удара о железо Накахара потерял сознание. Осаму только фыркнул на это и с отвращением взглянул на свои руки. Ему чудилась кровь на них, дорожки, стекающие с самых плеч — кровь врагов, друзей, всех. Кровь Чуи. И его собственная. Хотелось блевать. Вместо этого он лишь окинул взглядом бездыханное поломанное тело на полу и сплюнул на пол рядом. Где-то раздался звонок, вырывая на миг из пучины безумия. Новое дело из агентства. Опять беспомощные псы города не в состоянии все решить сами. Вместо безумия приходит ярость. Та же, что подпитывала все нутро Дадзая, когда он был частью темной стороны города. Всепоглощающая. Что же, оставалось надеяться, что никто больше не выведет его сегодня из себя, а Чуя к вечеру очнётся. Тогда, возможно, они обойдутся лишь малой кровью.

***

Накахара пришел в себя, услышав копошение где-то со стороны коридора. Кто-то явно пытался проникнуть внутрь, но пока безуспешно. Рыжий напрягся и попытался призвать способность, но Осаму исправно колол ему лошадиную дозу транквилизатора, полностью блокируя даже голос Бога в голове. Оставалось надеяться только на то, что неизвестный сжалится над изувеченным юношей. Наконец, дверь открылась и некто прошел внутрь, аккуратно и тихо прикрыв ее за собой. Шаги почти не были слышны, но у Чуи, за неимением зрения, развились остальные органы чувств, так что он с настороженностью ждал, когда же неизвестный приблизится. Поступь у этого, без сомнения, мужчины была неровная, вороватая, а дыхание — шумное и сбитое. «Он явно что-то ищет». Чуя не стал окликивать вора. Лишь сердце его пропускало удары в слепом ожидании. Но чего Накахара точно не мог предположить, так это того, что неизвестный выдохнет со свистом совсем рядом и до боли знакомым севшим голосом в шоке прошепчет: — Н-Накахара-сан… — Акутагава?! Рыжий дернулся, словно от пощёчины, а сердце сделало бешеный кульбит. Неужели… Дадзай тогда не врал? За ним действительно следили. Портовая мафия ведь не бросает своих, верно? — Накахара-сан! Что с вами случилось? — голос Рюноскэ был теперь совсем рядом. Перепуганный юноша дрожащими руками пытался отыскать начало цепи, которой Чуя был привязан к батарее. — Неужели это сделал Дадзай-сан?! Рыжий поморщился и проглотил комок в горле, грозивший вылиться слезливой истерикой. — Как ты меня нашел? Акутагава вздрогнул, услышав надломленный и хриплый голос старшего по званию. Он снова оглядел обнаженное, исполосованное шрамами тело, избегая смотреть на изуродованное лицо. Было сложно поверить, что этот мужчина, тощий и беспомощный, на самом деле является членом исполнительного комитета самой опасной организации. И тем более, что он — ее сильнейший борец. — Босс велел прошерстить все районы, но особое внимание уделить квартире Дадзай-сана. Мори-сан не поверил в слух о вашей смерти. В голосе Рюноскэ сквозила жалость, и Накахару передёрнуло. Что-то они не торопились с поисками. «Не так уж ты им и важен, — наперебой шептали голоса. — А вот Осаму относится к тебе с вниманием». Накахара спокойно позволил отстегнуть себя, не стал сопротивляться, когда его, дрожащего, подняли на ноги. Но рухнул на колени, когда Акутагава решил его отпустить. Все же, Чуя давно не стоял на своих двоих прямо. Конечности отвыкли от нагрузки. Рюноскэ как раз наклонился, чтобы взять старшего на руки, когда понял, что кто-то стоит за его спиной. Последнее, что увидел мафиози, перед тем, как потерять сознание от удара статуэткой — искаженное яростью лицо Осаму Дадзая. — Я же говорил тебе, Корней. — Чуя вздрогнул, когда понял, что Акутагава упал прямо перед ним. И покрылся холодным потом, когда услышал рядом голос своего пленителя. Его накажут. Непременно накажут за попытку сбежать. За то, что не настоял остаться здесь, с Осаму. И Накахара не хотел даже думать о том, какой может быть кара, которая постигнет его. Но с самоубийцей явно был кто-то ещё. Этот кто-то подошёл ближе и склонился — рыжий чувствовал его дыхание совсем рядом. — Не волнуйтесь, господин Дадзай. Как вы и договаривались с господином Достоевским — я сотру память об этом месте любому, кто сунется и увидит вашего любимца. Вы же, в свою очередь, тоже не забудьте о нашем маленьком соглашении. Дадзай хмыкнул и позволил Чуковскому увести Акутагаву в зал. Марать руки лишним трупом портового мафиози было бы слишком необдуманно и глупо. Логичнее было договориться с эспером, способным проникать в чужое сознание и искажать воспоминания. А уж свою часть сделки Осаму выполнит с удовольствием. На Мори Огая зуб у него был уже давно. — О-Осаму… Тихий голос вывел из размышлений. Самоубийца повернулся в сторону Чуи и широко улыбнулся. — Чу-у-уя! Как же я рад, что успел до того, как ты удерешь с этим щенком. Неужели он настолько лучше меня? Накахара сжался. Он помнил этот обманчиво-ласковый тон, и совсем не хотел знать, что за всем последует дальше. Но он сам виноват в том, что оступился так наивно. Подвёл Дадзая именно тогда, когда тот затеял «проверку на стойкость». Накахара уже в который раз проиграл Осаму партию. Но неужели она будет стоить ему жизни? Дадзай присел перед замершим Чуей и намотал цепь на руку. Та, открепленная от батареи, болталась свободным концом по полу и теперь весело позвякивала. Карие глаза внимательно следили за изменениями в лице пленника. Тот хмурил брови отчаянно, кусал губы и норовил опустить лицо ниже, заслониться волосами, отгораживаясь от опасности, которой пропитался весь воздух вокруг. Где-то рядом послышался щелчок двери. — Я закончил. Мальчишка отправился с докладом о том, что не нашел ничего в вашей квартире. Настоящее же воспоминание я запечатал, — Чуковский бросил брезгливый взгляд на Чую и безразлично посмотрел в бешеные глаза заказчика. — Я могу быть свободен? Осаму кивком головы отпустил эспера и теперь готов был всецело посвятить себя Накахаре. — Осаму, я… Прости. Я не хотел! Дадзай прижал палец к чужим сухим губам и нежно провел свободной рукой по впалой щеке. — Тс-с-с. Ты же знал, что я буду злиться, если ты уйдешь. Я ведь люблю тебя, — рыжий буквально ушами увидел, как самоубийца обиженно надул губы. — Ты хотел заставить меня грустить? Чуя замотал головой и заплакал. — Я не… Прости! Прости-прости-прости! Он все кричал извинения и жался к мучителю, пока тот не прижал его ближе к себе и не впился в искусанные губы резким поцелуем, сразу проталкивая язык в чужой приоткрытый рот. — Запомни раз и навсегда, Накахара. Если ещё хоть одна душа придет за тобой, что ты сделаешь? Уйдешь с ними или останешься со мной? «Люблю…» — вновь нашёптывало сознание. — О-останусь… Последняя ниточка оборвалась. Шестая струна лопнула, изливаясь слезами. Стёрлась грань, ограждающая настоящее безумие. Осталась лишь всепоглощающая тьма, липкая, кровавая. — Отлично. Дадзай наотмашь ударил рыжего по щеке так, что тот отлетел к столу и ударился скулой. — А теперь, Чуя-чи, развлечемся? Бесы вышли на свободу. А где-то на подкорке — пятнадцатилетний мальчишка, с безумным смехом разрывающий грудную клетку взрослого мужчины. Ненависть — слишком сильное чувство. У Накахары Чуи сил уже не осталось.

***

Фигура в черном неторопливо вошла в темный кабинет. Алые шторы затемняли все пространство, с потолка свисал гигантский позолоченный жирандоль, добавляя угрюмости в общую атмосферу, в конце кабинета стоял длинный стол, освещаемый парой канделябров. За ним, положив подбородок на скрещенные пальцы, сидел человек. — Ты узнал то, что я просил? Человек в черном поклонился. Плащ шумно зашелестел в общей тишине. — Да, босс. Вы были правы, Накахара-сан жив. Мужчина за столом громко расхохотался. — Молодец, Акутагава-кун. Приятно удивлен, что ты смог избежать потери памяти. Рюноскэ снова поклонился. — У того эспера явно были свои счёты с Дадзай-саном. И они сыграли нам на руку. Мори Огай прищурился и откинулся в кресле. Пока все складывалось именно так, как он и задумал. Признаться, было неожиданно, что его правая рука, один из лучших членов Портовой мафии и глава исполкома внезапно пропадёт. Ещё подозрительнее было то, что об этом было неизвестно Дадзаю. Что ж. Огай был готов сыграть по правилам бывшего мафиози.