Ненависть Дадзая Осаму

Осаму Дадзай ненавидел синий. Накахара Чуя, сколько ни старался, не мог вспомнить ни единой вещи, которая вызывала бы в нём ненависть. Синего нет и в помине, а в одной крошечной искалеченной душе поселилась в зачатке жгучая, раздирающая… Ненависть? Ха. Смешно. «Давно ли у такого слабака появилось такое сильное чувство?» Замолчи. «У тебя нет права чувствовать что-то, кроме боли». Заткнись. «Какой жалкий». З А М О Л К Н И. Все, что осталось вокруг него — тягучая, кромешная тьма. Она клубилась, перекатывалась мерзким, воняющим обреченностью, желе, обволакивала все нутро, заполняя собой каждый крохотный уголок. Темным лапами подбиралась к самому сердцу, разрывая его на части. Жуткая в своей черноте, она сжимала крохотный орган хищными ледяными конечностями, заставляла в ускоренном темпе качать кровь и сбиваться с привычного ритма. Тук-тук-тук. Без остановки. Без надежды на передышку в хотя бы сотую долю секунды. Хватит. Перестань. Больно. Отпусти. Черт подери, как же больно! Х в а т и т. В этой темноте он, крошечный и напуганный, задыхался. Она выжигала легкие до дыр и, словно насмехаясь, отрезала все попытки вынырнуть из этого уничтожающего омута туда, где нет боли, туда, где не страшно. Сил на вдох, даже самый незначительный, секундный буквально, не было. Истошно вопили голоса в голове. Не умолкая ни на минуту, они скрежетали, повизгивали по-свиньи и безумно хохотали. Помолчите. Не смейтесь. Прекратите. Жгучий холод тонкими острыми иглами пронизывал все естество, заставляя скукоживаться, обнимать себя руками в попытке мало-мальски обогреться. И везде, на каждом шагу, была она. Темнота-темнота-темнота. Без единого просвета. Без шанса скрыться, убежать или найти хоть единственный тусклый лучик. От отчаяния хотелось смеяться. Громко, надрывно, до истерики. Царапать себе глотку, выдернуть кадык, разорвать горло к чертям, да жаль только, ошейник мешает. Он бы впился ногтями в тонкую кожу, приходя в себя от острой боли, и драл бы, драл без конца, оскаливаясь и ощущая, как единственно теплая стекала бы по ледяной коже кровь. Ее металлический запах въелся бы под кожу: призывно, аппетитно, заставляя и дальше скрести руками. Сильнее, глубже. Он мог бы сам вытащить себе язык, сделать что-то наподобие колумбийского галстука. Смех тогда был бы булькающим и определенно не продлился бы долго, но его и это устроило бы. Жалкое зрелище. Отвратительная комедия о сломанной кукле. Ему лишь оставалось тонко скулить, разбивать в приступе ярости кулаки в кровь о пол ненавистной кухни, плакать. Задыхаться от безостановочных всхлипов… И молиться без остановки. Всю свою жизнь не верящий в Бога, сейчас он наивно и судорожно вымаливал на коленях пощады и спасения. Но его Бог вовсе не собирался защищать. Нет, не было в его планах оберегать хрупкую, изломанную душонку, что давным-давно погрязла во грехе. Хах. Разве же нуждается в прощении тот, кто и без того уже дочерна погряз во грехе? Помоги. Защити. Вытащи меня отсюда, прошу. Но Бог был глух к его мольбам. Он лишь впивался тонкими шершавыми пальцами в спутанные волосы и, ухмыляясь хищно, с силой оттягивал пряди, заставлял откинуть голову и открыть вид на беззащитную тонкую шею, что навеки скована холодной сталью ошейника. Воле своего Бога Накахара Чуя перестал противиться уже давно. Несгибаемый, казалось, с рождения, безжалостный мафиози, убийца преклонил колено перед своим прежде врагом, а ныне — единственным хозяином. Ему он отдал всего себя, продал душу в услужение. А тот стал взамен его проводником по свету. Глазами, которые сам же некогда отнял без сожаления. Чуе было до одури противно от самого себя. Сознание раз за разом подкидывало картинки, где он стоит рядом с Дадзаем и сам, — он, а не кто-то другой, невидимый и эфемерный, — провоцирует напасть. А тот стоит, терпит, сжимает зубы до играющих желвак, но в глазах его разгорается огонь. И это самое пламя, дикое, готовое выжечь чужие души дотла, не оставляя ровным счётом ничего, кроме жалкого пепелища в пустой телесной оболочке, видно только ему, только Накахаре. Голоса кричали, перебивали друг друга, шипели и брюзжали невидимой слюной. «Сам во всем виноват!» «Удивительно, ха-ха, как же тебя еще не выкинули?» «Шавка». Лишь один голос наконец молчал. Тот, кого Накахара привык слышать настолько, что уже даже устал. Тот, кто последние дни лишь рычал, кидался оскорблениями при удобной возможности и уговаривал убежать. Голос Арахабаки. Может, виной тому был транквилизатор, который Осаму исправно вводил рыжему. Он напрочь заглушал силу бога разрушения, не давал вырваться не то, что Порче — даже Смутная Печаль стала неподвластна эсперу. Но это даже не вызывало у него неприятных ощущений. Отнюдь. Накахара действительно наконец вздохнул с облегчением, когда понял, что перестал слышать назойливое «сделай хоть что-то», «спаси нас», «выжди время, а затем беги». Куда ему бежать, если его единственный луч солнца, единственное, что давало ему возможность жить, заслонила темная мгла? И только он сам в этом виноват. Он сам пробудил в Боге беспощадного зверя. Сейчас все, что он мог сделать — лишь сидеть подобострастно на коленях перед Дадзаем Осаму, склонить смиренно голову, занавесившись отросшими потускневшими волосами, чтобы не светить дырами под веками. Он уже давно привык держать глаза закрытыми. — Ну же, Чуя, — детектив огладил подбородок полуласково, эфемерно, едва касаясь, и тут же резко сжал пальцы, вынуждая рыжего пленника поднять голову выше. Горячее дыхание Осаму опалило искусанные губы Накахары. — Ты ведь хочешь сделать своему хозяину приятно? Чуя сглотнул вязкую слюну. Голоса в голове резко замолчали, звенящая тишина давила до тошноты. Хотелось зажаться где-нибудь в углу и закричать во все горло, лишь бы только не было этого чертового напряжения. — Я жду, — вкрадчивый голос, пропитанный сталью, заставил съежится и пронестись по коже стадо мелких противных мурашек. Тело не слушалось рыжего эспера, и без того затекшие конечности словно налились свинцом. Он подполз ближе к Дадзаю и принялся, словно слепой котенок, ощупывать его ноги, облаченные в ткань светлых брюк. Сверху послышался смешок, затем — жужжание бегунка молнии. Чуя неуверенно пробежался пальцами по чужим стройным бедрам и, наконец, наткнулся на полувозбужденную, скрытую тканью белья, плоть. — Ты ведь знаешь, что делать, не так ли, Чу-чи? В голосе экс-исполнителя так и сквозила насмешка. Это заставило Накахару поморщиться и до боли закусить губу. Внизу живота образовался ком, ноющий, будто выжигающий внутренности. Рыжий склонился ниже и почти что уткнулся носом в чужой член, еле удерживаясь на руках. Он трясущимися пальцами стянул трусы вниз, заставляя Осаму прошипеть — холодный ветер из открытого окна обдал потоком чувствительную кожу. Накахара снова сглотнул. Создавалось неприятное ощущение использованности, которое он тут же откинул от себя — заслужил. Да и в конце концов, кто, если не он, сможет доставить его Богу удовольствие? Никому более Чуя его не доверит, не позволит коснуться и пальцем. Некстати промелькнула мысль о том, что наверняка многие сотрудники агентства более чем фривольно дотрагиваются до его тела. А он наверняка только усмехается в ответ. От собственных мыслей эспер злобно оскалился. — О, малыш Чуя решил показать зубки? Накахара тут же осекся. В качестве извинения за свою заминку он провел по чужой плоти пару раз на пробу, вытащил язык и, едва касаясь, лизнул головку. Солоновато. Но не противно. Да и разве может быть иначе, если дело касается его Осаму? Осмелев, Чуя приник губами к члену, позволил мягкой бархатистой головке проникнуть в рот, и чуть посасывая ее, не спеша опустил голову ниже. Сверху послышался сдавленный стон, а затем длинные пальцы впились в рыжие отросшие кудри, оттягивая. Накахара слегка приподнял уголки губ в подобии улыбки — его Богу нравится. Осаму снизошёл до едва ощутимой ласки — он перебирал чужие, потускневшие рыжие пряди, дёргая их, когда было особенно приятно. Что-что, а сосать Чуя за время своего проживания с Дадзаем наконец научился. — Быстрее, Чуя, — голос детектива звучал с придыханием. Он откинулся на диване, закатывая слегка глаза и безумно улыбаясь. — Быстрее. Накахара пытался подключить к процессу руки, но их перехватили и сжали в крепкой хватке чужие холодные пальцы. Пленник вздрогнул, чуть не прикусив орган своего хозяина от неожиданности, за что получил болезненный пинок под дых. Сглотнув вязкую слюну с привкусом предэякулята, Чуя вновь нагнулся к члену Дадзая, дуя на него и пытаясь взять в рот. Как и в начале, с первого раза попасть, тем более без рук, не удалось, и головка упёрлась в щеку, пачкая естественной смазкой. Дадзай прошипел что-то сквозь зубы и сам направил Накахару в нужное русло, снова запрокидывая голову от удовольствия. Надолго, впрочем, его не хватило. Слегка вздрогнул в кресле, сцепив зубы и судорожно выдохнув, Осаму кончил, вцепившись в волосы Накахары, что есть силы. Чуя закашлялся и хотел было отстраниться, когда властная рука заставила его проглотить все, что он получил. Своеобразный «подарок» от господина. Ещё одно унижение. — Хэй, Чуя-чи. Дьявол, не Бог, нет. Прожигал взглядом карих глаз, пробирался под кожу и выворачивал наизнанку душу. Ее остатки выкорчевывал своим голосом, а после добивал тело руками. Накахара в этой игре просто кукла. Послушная игрушка без права голоса, не способная даже самостоятельно передвигаться. Вечно услужливый раб. — Я должен уйти на задание, — тихим, но вкрадчивым голосом сказал Дадзай, все еще пропуская между пальцев рыжие локоны, — буквально на день-два. Постарайся в это время не использовать свою способность. Я не смогу вколоть тебе транквилизатор вовремя. От этих слов Чую пробила едва заметная дрожь. Эти уколы — единственное, что сдерживало зверя внутри. Его назойливый отчаянный рев не было слышно уже так давно, что рыжий не представлял сейчас, что может случиться, если Арахабаки снова выйдет «на волю». — М-может… Его словно окутало черной удушливой волной. Дыхание резко перехватило, воздух на какие-то доли секунд будто бы вовсе перестал поступать в легкие, заставляя судорожно хвататься за шею, силясь прорвать себе доступ к спасительному кислороду. Какое-то мгновение, но этого Накахаре хватило, чтобы передумать спорить с хозяином. — Ты что-то хотел? В голосе Дадзая Осаму хорошо была слышна довольная улыбка. Секундное происшествие с Чуей незамеченным не осталось. А потом начался ад. Арахабаки — Бог огня и разрушений, и, сколько Накахара себя помнил, Бог весьма гордый и своевольный. Арахабаки слишком себялюбив. Он не потерпит, чтобы хоть кто-то из смертных, кроме его собственного тела, позволял себе контролировать его. Арахабаки не терпел заточений. Он разрушил эту чертову лабораторию, разобрал по кирпичику, стоило только вдохнуть уже почти забытый аромат свободы. И теперь он был явно не против создать новую версию «Конусной улицы». Осаму не просто захлопнул за собой дверь. Не-е-ет. Он захлопнул одну, соблазнил едва уловимым флером свободы, раззадорил дикого зверя донельзя. Сладким обещанием вынужденного одиночества мужчина привел шестерёнки в движение. Цепи с шумным лязгом стучали по полу, ноги бились о плитку, спина больно впечатывалась в ребра батарей. Оболочка. Пустышка. А внутри — целая война. Хищник, словно мягкие игрушки, раскидал всех демонов внутри, обвел свою территорию алыми глазами, облизнулся довольно. «Теперь мы одни. Чувствуешь эту пустоту? Это то, во что ты превратился. Во что превратил нас». Чуя боялся. Ему было больно, по вискам будто бы невидимым молотком стучало. Он бил пятками по полу, елозил и смотрел сквозь стену. Туда, в глубокую черноту. Туда, где густая тьма подсвечивается кроваво-красным светом. Туда, где уже ждёт своего часа дикий разъяренный бог. Не его. Отстань. Отпусти. Не трогай. Уйди прочь, ты не нужен здесь! П е р е с т а н ь! Накахаре было больно, эта боль омывала его колючим огнем, но он не был подобен огню феникса. В нем хотелось поскорее умереть, не мучиться в бесконечной агонии. Не чувствовать. Отвратительно, липко, страшно. Отпустите его, злые звери. Подарите ему милостивую погибель. Верните ему его настоящего бога. Осаму ушел. Оставил одного на растерзание внутренних демонов и одного-единственного божества, которое уж точно не собиралось подарить своему вечному рабу спокойствие. Он будет бороться. Он жаждет свободы, и он ее добьется. — Отстань! Оставь меня! Уйди прочь! Голоса не замолкали. Накахара истерически бился затылком о деревянную ножку стола в попытке хотя бы мало мальски, пусть звоном в ушах, заглушить гомон и гогот. Помогало это до отвратительного слабо. Вместо огромного моря разных, стал четко пробиваться один-единственный. «Не сбежишь от меня». Нет. «Давай же». НЕТ. «Просто отпусти контроль, ну же». Н е т. Речи сладкие, завораживающие и убаюкивающие. Они проникали вглубь не сознания даже — души. Обнимали трепетными надеждами, обволакивали целиком сказочными обещаниями, заверяли трепетно — «все будет хорошо» — и утягивали за собой. Туда, дальше, в черноту. Туда, где алеет глаз Арахабаки. Туда, где есть покой. Чуя сопротивлялся. Он помнил слова Осаму, но отсутствие транквилизатора буквально ломало его. Он уже отвык от присутствия в своем теле Бога Разрушения и абсолютно не хотел привыкать. Он помнил про запрет, старался удержать контроль, но разум его стал столь хрупким, столь поддающимся, — потяни только за ниточки, — что Арахабаки не повременил этим воспользоваться. «Не хочу. Я не хочу. Отпусти меня». Он молился и выл. Он плакал, терзал зубами тонкую бледную кожу и не останавливался, даже когда чувствовал кровь на языке. Это отрезвляло. Помогало удержать сознание еще хотя бы на мгновение. Не отдаться Богу. Не погрузиться в еще более глубокую бездну. Однако наивная и слабая дичь уже попала в крепкие сети. Голоса смолкли, отдавая почтение своему главному Повелителю. Осаму Дадзай не простит Накахаре такую оплошность. Но хватит ли у него сил потягаться с самим Арахабаки? Бог смеялся голосом Чуи, хрипло и надрывно. Игра на троих началась.