Прости меня.

Мой хороший, почему? Где я ошибся? Что сделал не так? Как так получилось, что вместо твоей обычной детской нежности я однажды получил порцию концентрированной ненависти? Неужели я настолько плохой брат, что даже не смог вызвать в тебе какие-то теплые чувства? Неужели все эти годы ты лишь терпел меня, старого педанта, обузу для молодой, растущей страны? Почему, вернувшись однажды к тебе из долгого плавания, я застал вместо моего милого малыша этого незнакомого молодого человека, с которым мой маленький братик Ал не имел ничего общего? Кроме золотистых, как бескрайние пшеничные поля, волос и небесно-голубых, чистых, как самые изысканные драгоценности, глаз.  И все. Однажды ты просто перестал быть моим Альфредом. А потом, через какое-то время, и вовсе стал чужим, таким далеким от меня Америкой. Что, скажи мне, что я сделал не так? Укажи мне на мою ошибку, милый... Умоляю. Хотя бы сейчас, когда я стою перед тобой на коленях в вязкой грязи, пытаясь сдержать непрошеные слезы. Хотя бы сейчас назови мне мои промахи... Нет. Ты так жесток, что не сделаешь даже этого. Где же я допустил такую оплошность? Как же я мог воспитать монстра, в глазах у которого сейчас вместо яркого чистого неба лишь густой клубящийся туман? Как я мог так испортить своего малыша?  Неужели сейчас, именно в этот момент ты... уйдешь? Просто молча, не произнеся ничего... Америка!.. Альфред!.. Хороший мой, постой, подожди, умоляю! Закрываю руками полные слез глаза. Я никогда не смогу произнести это вслух. Моя гордость не позволит мне пытаться удержать того, кто пожелал уйти.  Прости, мой милый мальчик, прости меня... Прости за ту ошибку, из-за которой так искорежились наши жизни. Прости меня, империю-неудачника, который не был способен уделять хоть чуточку больше внимания своей колонии, своему золотоволосому  малышу со звонким смехом и самыми прекрасными глазами на земле. Прости меня. Прости. Прости. Я люблю тебя, мой Альфред. Я люблю тебя, Америка, держава с большим будущим. Проснулся я от резкого тычка в бок.  — Эй! — Задолбал реветь во сне, сопля, — сказал в ответ на мой возмущенный вскрик развалившийся рядом со мной на кровати Шотландия. — Ты сам себе-то не противен? Каждый год, вот уже почти двести лет накануне четвертого июля ты всю ночь ревешь, как последняя тупая баба. Не то что бы меня волновало твое состояние, но проводить бессонную ночь в компании с ревущим тобой меня не устраивает. Высказав свою мысль, шотландец достал из-под подушки початую пачку сигарет и закурил.  — Так спал бы в другой комнате, — проворчал я, утирая влажные и подпухшие после долгих рыданий глаза.  Шотландия меня откровенно бесил. Даже сильнее, чем мерзкая французская морда, жившая по соседству. Но, к сожалению, избавиться от Скотта было невозможно — он, как репей, цеплялся к тем, кто его кормил и развлекал. А я... А я был его главным донором... — Не хочу, — пожал плечами Скотт, устраиваясь поудобнее. — Раз я тебя трахаю, то, сдается мне, имею полное право ночевать тут. К тому же, твоя кровать — самая охуительная из всех в этом доме.  На этот раз я промолчал. Шотландия был чертовски прав. Он всегда был чертовски прав.  — И да, мелкий, мне вот интересно, это у тебя специально или спонтанно выходит? — оскалился мой старший братец, успешно загрязняя воздух сигаретным дымом. — Что "это"? — невнятно спросил я, пытаясь одновременно натянуть рубашку и свитер. Хотя сейчас была всего половина шестого утра, но мой трудоголизм решил себя проявить в особо жестокой форме. Пора было спешить на работу. — Портить всем жизнь, конечно, — фыркнул Скотт. — А если серьезно...  Ты осознаешь, что рыдаешь ночью? Или это как особая форма лунатизма для дуриков вроде тебя?  — Сам ты дурик, Скотт. — Да уж не дурнее тебя, мелкий... Шотландия вздохнул и протянул ко мне руки, усаживаясь на кровати. А я только этого и ждал — мигом очутился в его теплых и надежных объятиях. Даже сейчас, когда я уже давным-давно не ребенок, я чувствую себя спокойно и защищено только в кольце сильных рук моего старшего брата. Наверное, это немного странно. Странно для мировой державы. Но ведь мы куда в большей степени люди. У нас обычные человеческие переживания, мы думаем так же, как думают люди... И сердце у нас тоже человеческое, разве что оно способно биться тысячелетиями.  Лишь только почувствовав спиною тепло шотландца, я развернулся  и прижался к его груди. Брат промолчал и крепче сжал свои объятья. Возможно, Скотт и был редким придурком, но ситуацию он всегда понимал отменно.  — Я...  — Т-шшш, мелкий... Избавь меня от своих объяснений.  И я замолчал, утыкаясь носом в его плечо, перебирая руками мягкие, порядочно отросшие со времени последней стрижки, рыжие волосы.