Грехопадение

      Чимин любил эти тихие утренние часы после проведенной службы, когда в храме оставался он да еще пара прихожан. Нос еще не полностью привык к дурманящему запаху ладана и улавливал его оттенки вместе с ароматами полироли, вековой пыли, что нет-нет, а все равно выбивалась подошвами многочисленных ботинок из плотных стыков старого, но тщательно вымытого, паркета.       Скрывшись в исповедальне, молодой священник перекрестился, вознес короткую молитву, благодаря бога за милость и сегодняшний день, и в очередной раз поправил воротник — новая сутана была с вкраплением шерсти и раздражала нежную кожу шеи.       Долго ожидать первого посетителя не пришлось и всего через пару минут дерево скамейки на другой стороне скрипнуло, принимая на себя вес прихожанина.       — Я согрешил, святой отец, — прозвучал в камерной тишине кабинки хриплый прокуренный голос, от которого ладони Чимина тут же вспотели, а сердце заполошно забилось в груди. Сквозь решетку виднелись до боли знакомые короткие выбеленные пряди волос, а тяжелый запах табака перебивал все другие.       — Исповедайся же, сын мой, облегчи свой грех, — с трудом сглотнув вязкий ком в горле, едва слышно произнес священник.       — Я совратил вас, святой отец, и никак не могу выкинуть из головы изгибы вашего прекрасного тела, — Юнги не смущался говорить правду и называть вещи своими словами. Чимину эта его черта нравилась, но сейчас она была точно не уместна.       Сжав кулаки и приложив все силы для того, чтобы придать голосу твердости, он произнес:       — Отпускаю тебе грехи твои, сын божий. Помолись, перечислив прегрешения свои, и можешь идти.       Таким образом до некультурного быстро закончив исповедь, священник подскочил со своего места и покинул исповедальню, направляясь вглубь церковных альковов. И его не волновало то, что могли быть еще прихожане, желающие сегодня покаяться в грехах — ему своих хватало. Впрочем, его визави не отставал, проследовав за ним до самого конца. Хлопнув дверью, Чимин хотел запереться в своей комнате, но не успел — Юнги тут же с силой толкнул деревянную створку, отталкивая парня.       — Знаешь, так сбегать вообще-то не вежливо, — плюхнувшись на стоящую в алькове кровать, лениво протянул наглец.       — Не вежливо приходить ко мне на исповедь и устраивать цирк, — прошипел Чимин, вызывая зависть у всех пресмыкающихся в округе и гневно сверкая глазами из-под длинной челки. — Что ты тут устроил?       — Ты меня игнорируешь, на звонки и смс-ки не отвечаешь, завидев в толпе — убегаешь. А я, между прочим, соскучился, — с капризной ноткой в голосе произносит Юнги, хватая парня за руку и резко притягивая к себе. Не удержавшись на ногах, священник падает на него, наваливаясь всем весом и почти садясь на чужие колени. Чем тут же и воспользовался Мин, зарывшись носом в ложбинку ключицы, оставляя на нежной коже шеи легкий поцелуй и, следуя вверх, игриво укусив мочку аккуратного ушка. Шаловливые руки тут же полезли под подол сутаны, задирая плотную ткань и оглаживая крепкие бедра.       — Ты понимаешь, что мы… ах… будем гореть… ммм… в аду, — пытаясь не обращать внимания на действия Юнги и в пух и прах проигрывая эту битву, дрожащим голосом тянет Чимин. Собрав волю в кулак он упирается руками в грудь Мина и встает на ноги, отходя подальше к окну. — В Средние века нас бы уже сожгли. Прелюбодеяние, мужеложество, осквернение святынь…       — Да, да, да, очень много страшных-престрашных грехов. Я не против гореть в аду, если это цена за возможность прикасаться к тебе, — непринужденно пожал плечами тот, откидываясь спиной на холодную белую стену, сливаясь с ней цветом кожи и волос. — Ты еще скажи, что тебе все это не нравится, — ухмыльнулся он, хитрым взглядом обведя стройную фигуру.       — Нравится! — воскликнул Чимин, в отчаянии схватившись руками за голову. — Я даже наказать себя не могу. Я грязный извращенец, которому наказания вместо страдания приносят удовольствия, — чуть не плача, скулит он, падая на колени. — Что… — задыхаясь, — что ты со мной сделал?       — Ничего, — тихо ответил Юнги и, пораженный догадкой, встал со своего места. Подойдя к коленопреклонному священнику, он аккуратно расстегнул верхние пуговицы его одеяния, оголяя кожу спины. Затаив дыхание, Мин восхищенно проводит пальцами по одной из самых заметных отметин, заставляя Пака вздрогнуть от чувственного прикосновения. — Я лишь позволил твоей истинной сущности проявиться.       — Так сделай же что-то с этим! Почини меня, раз сломал, — повернув голову, Чимин больными глазами взглянул на него.       — И что же, ты наказываешь себя и возбуждаешься от боли? — закусив губу, задает вопрос Юнги, у которого лишь от мыслей об этом в штанах все затвердело. Дождавшись дерганного, смущенного кивка, он продолжил: — И ты кончаешь до того, как посчитаешь наказание достаточным? Не прикасаясь к себе?       — Да! — не выдержал и сорвался на крик священник. — Так интересно понаблюдать? Ну так смотри! — Нервно подрагивающими руками он открыл нижний ящик комода, вытаскивая из него плеть. Уже привычным движением замахнувшись, Чимин резко ударил себя ею по спине, оставляя пять ярких полос, по счету ремней, на нежной коже. С губ сорвался тихий стон, а в уголках глаз собрались первые капли слез.       Подскочив, Юнги схватил снова поднятую руку, прерывая истязание.       — Ты же хочешь получить наказание, а не удовольствие, разве нет? Если хочешь — я могу тебе помочь, — и дождавшись кивка, забрал плеть из ослабевших пальцев. Плетеная массивная рукоять притягивала взгляд и удобно ложилась в ладонь. Сжав дорогой кожаный инструмент, Мин прикрыл глаза, собираясь с силами, и приказал: — Раздевайся. Полностью.       Ни секунды не сомневаясь и вверяя всего себя в чужие руки, Чимин скинул с себя сутану, нижнее белье и ботинки, оставшись в одних носках под изучающим лукавым взглядом.       Юнги по хозяйски принялся выдвигать один за другим ящики комода, остановившись когда нашел легкий льняной халат. Впрочем, интересовал парня не он, а тонкий пояс. Подойдя к настороженно наблюдающему за ним священнику, Мин опустился перед ним на колени, аккуратно, но крепко, завязывая ленту вокруг основания стоящего колом члена.       — А теперь залезай на кровать, — встав и, не удержавшись, шлепнув ладонью по аппетитной заднице, распоряжается парень.       Кровь прилила к щекам святоши, но он все так же безмолвно повиновался, забираясь на постель и садясь на колени. Чимину очень хотелось прикрыться, но он не смел, подсознательно принимая правила игры.       — В коленно-локтевую, — бросает Юнги, скидывая рубашку и вытаскивая пояс из брюк. Возбужденный член ныл, требуя к себе внимания, но он лишь поправил его, прижимая к животу резинкой трусов. Сняв с шеи крестик, парень положил его на подушку прямо перед носом Пака, который не смел его ослушаться. — Смотри на него и молись, — очередной приказ, отданный хриплым голосом, погнал волну мурашек по изящному телу. — Если посчитаешь, что достаточно наказан — просто скажи мне об этом.       И более не тратя времени на слова, отвел руку в сторону. Свист рассекаемого плетью воздуха — и на чужой коже расцветает багряный узор. Карие глаза резко распахнулись, а с губ сорвалось тихое богохульное «Боже!». Второй удар — и еще больше алых линий проявляется на коже. Чимин прогибается в пояснице, комкая в руках простынь. Его член чуть дергается и вены вздуваются чуть сильнее.       — Молись, Чимин! — взрыкивает Юнги, вновь опуская плеть на чужую спину.       — Господи… прости грешного раба своего, — тяжело сглатывая, произносит священник. Ощущения были другими, чем когда он сам себя порол: удары были более сильными, тяжелыми, боль ярче, она растекалась по венам жгучей волной, заставляя в ней потеряться. Жар, что разгорался каждый раз, когда кожа врезалась в кожу, кипятил кровь, возбуждая еще сильнее. — Господи, я согрешил… я не заслуживаю твоего прощения…       Короткий вскрик разрывает воздух, когда плеть в очередной раз опускается на измученную спину. И еще, и еще, и еще раз. Удары сыпались один за другим, тихим звоном отдаваясь в углах помещения. Казалось, даже температура в комнате поднялась от распаленных тел мужчин. По выглядящему невинным лицу катились слезы, а из приоткрытого рта тянулась капелька слюны — он лишь иногда вспоминал, что нужно молиться и бормотал что-то тихо, перескакивая с корейского на латынь, все больше срываясь на неконтролируемые стоны. Юнги пришлось свободной рукой сжать собственный член у основания, чтобы не кончить от одного лишь открывшегося вида.       — Как считаешь, достаточно ли ты уже наказан? — дразняще проведя кончиками ремней по бедру и ягодицам, спросил Мин.       — Нет, мне нужно… еще, — и тут же содрогнувшись от последовавшего удара, простонал: — Я заслуживаю большего наказания, Господи.       После еще пары ударов на белоснежной коже выступили первые капли крови. Но не боль стала невыносимым испытанием для Чимина, а невозможность кончить. На простынь уже упали пара капель предъякулята, хотя лента пока справлялась со своей задачей, крепко пережимая основание вздрагивающего от любого движения члена. Парень почти распластался на кровати, вцепившись зубами в ткань подушки, хрипя, сражаясь с низменными желаниями и не позволяя прикасаться к самому себе.       — Не могу… — отчаянно простонал он.       — Ты уже достаточно наказан? — прикрыв глаза и сжав собственный член в кулаке, сипло спросил Юнги.       — Не-е-ет, — выпячивая задницу, жалобно тянет Чимин. Свист плети и вскрик раздались вновь.       — Ты достаточно наказан?       — Нет… — хнычет тот, но стоило ремням вновь опалить его спину, не выдержал, извиваясь всем телом и сжимая простынь в пальцах до треска ткани, взмолился: — Да, да, я наказан!       Потянув за ленту, Мин легко распустил узел на члене священника, в последний раз ударяя того плетью. Вжавшись в кровать всем телом, Чимин бурно, с протяжным стоном, кончил, чувствуя судороги по всему телу. Юнги же хватило всего пару раз провести ладонью по члену, чтобы излиться, заляпав спермой пол и собственные штаны. Не доверяя дрожащим ногам, он свалился кулем на кровать, прислонившись спиной к бедрам Пака, и загнанно дышал.       — Ты это… — через минуту произнес он. — Решишь еще раз помолиться — зови. Вроде неплохо получилось.       — Угу, — буркнул Чимин в подушку, сам себе мысленно обещая, что подобное не повторится.       Спустя неделю, крепко связанный и сильно возбужденный, он снова извивался в умелых руках Юнги.